Чтение онлайн

Сергей и Полина Петровна ждали: какую еще красоту откроет она в дали манившего края. Любовью в разлуке манило, задумчивым ровным плесом, кустиком лозовым.

– Она не поедет,- помолчав, сказал Сергей.

– Почему?-удивилась Феня.- У нас можно хорошо жить.

– ^А если и поедет, скоро папочка окажется. Ты с наметкой, а он с тросточкой и будет зонтик над дочкой держать.

– Пусть. Поглядит, да и сам с наметкой полезет.

Когда-нибудь в деревню проситься будут. Украшать е е станем хорошими палисадниками, террасками и цветами, Мы ведь страсть как богаты. Земли вволю. Да времечко, говорят, к войне. Слух: за весной мужикам в окопах сидеть. И по чутью что-то...

В комнате гасли и засвер кивали серебристо-сверчиныс звуки.

"Горри... горрю... горрн... горрю",-доносилась вестью незабывная песенка.

Нс спали и в квартире Южинских.

– Папа, папа! Грозить человеку палкой? Как ты мог?

Это низко,- горячо, но и сдержанно сказала Лия.

– Да, от одного повинен другой,- согласен был Николай Ильич, и что дочь уличила его в низости, он еще больше негодовал.

Разговор происходил между отцом и дочерью в кабинете, в прихожей, на кухне - всюду, где расхаживал, одетый в длинный халат, шаркая крашеными антикварными лаптями, рассуждал, останавливался Николай Ильич.

Ирина Алексеевна лежала на тахте, укрывшись пледом, читала книгу и прислушивалась к чистому и звонкому голосу дочери и к сильному декламаторскому, работающему привычно голосу мужа. Он словно ковал, а дочь живо и быстро подставляла разные железины.

Ирина Алексеевна не мешала им воображать, что от их слов что-то изменится: так же бессмысленно, она считала, как воображать и ждать, что от произносимых слов изменится погода.

Голоса временами затихали, казалось, все переговорили, и Ирим Алексеевна уже хотела гасить лампу, как начиналось снова.

– Он, моя дорогая дочь, в моем присутствии выразил чувства к моей жене.

– Ну, он так, папа. Неужели серьезно, и ты не понимаешь?

– Ты его понимаешь, а меня? Мое состояние в тот момент. Я... я вспылил,-признался Николай Ильич.

– Он же возвышенно. А ты, папа.

– Возвышенно? Да мало ли какие бывают у меня чувства, и если бы все бесконтрольно со стороны ума выражали их, что было бы. Я представляю себе трамвай, голосящий и орущий, в котором бьют стекла, и кто-то прыгает на ходу с оторванным в чувствах ухом. Если бы так выскочил твой любимец, как бы ты запела,- Николай Ильич усмехнулся.

– Что же тут смешного?- с презрительной усмешкой произнесла Лия.

Николай Ильич, довольный своей шуткой, продолжал смеяться.

– Но твой любимец не из тех, чтоб бежать, потеряв одно ухо... На какие дела способен в своих чувствах?
– задал вопрос Николаи Ильич.-Допустим, если бы талант, выразил их симфонией или стихами, посвященными твоей матери.

– Л талант в дружбе, в добре, в мужестве постоять за справедливое?

– Отучись говорить в общем. Перед нами конкретное лицо. Добр ли он был ко мне. справедлив, изъясняясь? За такие изъяснения вызывали на дуэль.-Николай Ильич прошаркал антикварными лаптями, скрылся в кабинете и оттуда говорил стоявшей в своей комнате дочери:- Я сделал выпад тростью. Только и всего. А делали так рапирой. На пистолетах стрелялись. После понимали. А одного от возвышенных чувств другого везли на кладбище.

– Ты же умный, папа. Как тебе объяснить?.. Мама, объясни ему.

Лия вошла в комнату матери. Тут же появился и Николай Ильич.

Лия, в ситцевом халатике, затянутая пояском, как оса, перелетела в угол подальше от отца.

– Я оглохла от вас,- ответила Ирина Алексеевна.- Ну, он сказал, что тут такого?

– И мама согласна со мной. Ты один не хочешь признать низости своего поступка.

– Ему понравились ее скулы, глаза, платок. Как вы смеете все!-прорвало Николая Ильича.-Это мое! Никому не позволю. Сказать так, он презрел меня, как будто я лакей, сопровождающий на прогулке свою повелительницу. И он равен ей, а я должен нижайше улыбаться:

"Браво, ваше сиятельство". Да после всего я закажу железную трость на заводе.

Ирина Алексеевна перевернула страницу. Горела рядом настольная лампа под голубым из тонкого фарфора абажуром, освещала книгу и держащую ее руку с браслетом, и белую, как рис, сорочку на груди.

– Ничего не понимаю. Что человек хотел сказать,- проговорила она и перевернула другую страничку.

– Как!- хотел воскликнуть Николай Ильич, но силы уже покидали его.- Это же Гегель.

Лия перебежала поближе к матери. Улыбалась и жгла отца глазами.

– Ты должна читать и читать до тех пор,-пришел в себя и затвердил Николай Ильич,-пока не поймешь.

Когда ты поймешь, ты почувствуешь дрожь от величия мысли, озарение охватит тебя.

– Ты мне как-нибудь объяснишь. И нужно ли?

– Как!-набрался сил и воскликнул Николай Ильич.- Ты спрашиваешь? Жить и не постичь глубины человеческого разума? Ничего не знать о "рациональной зерне".

– Что случится?-сказала она.

– Философия укрепляет умных, а глупых образованных воспитывает. Хотя бы это. В твоей жизни, да, ничего не случилось благодаря тому, что я не пьянствовал па вечеринках, а работал, учился, брал пример с крестьянина, с умного мужика, который, если бы он разгуливал, в тот год сидел бы без хлеба.

– Как же ты, напа, прочитал целый обоз книг и тележку с законами, нс понял, что в глубинах разума Сергея.

– В глубинах его разума? Скажи, изреки, осчастливь человечество.

Ирина Алексеевна отложила книгу и посмотрела на дочь. Лия стояла у стены и ликовала, глаза ее блестели в тени ресниц. Она завела руки за спину, распрямившись, высоко подняв голову, гордо шагнула к отцу.

– Я!

Николай Ильич опустился на тахту.

– Ты мне назло! Месть за мальчишку мне, отцу, который не дыша, когда ты спала, приносил на столик у твоей постели любимую тобой клюковку в сахаре, чтобы ты, проснувшись, увидев коробочку с лакомством, почувствовала радость. Неужели все забыто? Воспарения какого-то мальчишки тебе дороже? Он избалован, изнежен. Жил на всем готовом. Такое безделие губит. Ты же пропадешь. Да и в настоящем эта семья в подавленном состоянии. Ничего хорошего. Зачем тебе такая сума?

– Папа, остановись!

– Не прерывай. Зло и ненависть к чужому счастью сведут тебя, черты твои исказятся. Мне что - все равно, что моя дочь несчастная, в рваных чулках пройдет по улице?

Лия не дослушала отца, ушла в свою комнату, и слышен был вздох, как будто горе зашло в дом.

– Вот, уже,- сказал Николай Ильич жене.- Сперва веселые вечеринки, а потом вздохи и жажда нового веселья. Она же слаба. Она погибнет.

– Время спать,- сказала Ирина Алексеевна. Погасила свет.

Николаи Ильич в темноте, ощупью, добрался до двери комнаты дочери: хотел успокоить ее, да и себя. Дверь была закрыта.

– Не переживай,- сказал Николай Ильич.- В каждой семье свои проблемы, и у нас... Спокойной ночи,- подождал ответа, прижался ухом к двери.- Прости, если что не так. Ты же моя дочь... Ты закрыла форточку?

– Спи, папа.

– Спокойной ночи,- ласково и с благодарностью, что она не помнила зла, щадила и его, прошептал:-Все будет хорошо. Не думай. Повернись на правый бочок.