Чтение онлайн

— Добро.

Одно слово. Но по тому, как он его произнёс, стало понятно: принят. Проверка пройдена. Родители Семы решили, что их сын попал в правильное место.

Вечером мы ужинали снова все вместе. Марфа Ильинична захватила кухню, отодвинув Сему от плиты с мягкой неумолимостью. Сема, обычно не уступавший кухню никому, подчинился молча и без сопротивления.

Вместо этого он резал хлеб. Носил тарелки. Иногда тянулся к сковороде, получал по руке полотенцем и отступал.

Григорий Петрович сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Ел молча и основательно. Иногда поднимал глаза и смотрел на сына, который носился между столом и плитой, и уголок рта у него чуть дёргался. Большего он себе, видимо, не позволял.

Один раз поймал мой взгляд, и мы несколько секунд смотрели друг на друга. Двое мужчин, которым не нужно было говорить вслух, чтобы понять, о чём думает другой. Его сын был в порядке. Этого было достаточно.

Ася подошла не сразу. Шкатулку, очевидно, оставила у себя, и булавку не надела, но лицо всё ещё было порозовевшим. С Семой она не встречалась глазами. Марфа Ильинична подложила ей на тарелку двойную и чуть не тройную порцию, не спрашивая. Ася посмотрела на тарелку, потом на Марфу Ильиничну, и промолчала. Съела всё.

На ночь родители Семы ушли в гостиницу за углом. Прощание заняло пятнадцать минут, не меньше, даже при том, что они собирались гостить еще три дня. Марфа Ильинична расцеловала Сему в обе щёки, потом ещё раз, потом поправила ему воротник, потом нашла пятно на рукаве и попыталась его оттереть.

Ася получила объятие, от которого чуть не задохнулась, и тихое «Береги брошку, Асенька». Мне достались рукопожатие от Григория Петровича и обещание от Марфы Ильиничны: «Мы завтра ещё заглянем!»

Дверь закрылась.

Сема стоял у прилавка и смотрел на закрытую дверь. Потом он повернулся, прошёл к стулу за прилавком и сел. Большой, широкоплечий парень на маленьком стуле, который скрипнул под его весом. Положил руки на колени. Посидел так секунд десять.

[Хорошая семья, милый. Крепкая. Теперь я точно знаю, что с Семой всё будет в порядке.]

— У тебя прекрасные родители, Сем, — сказал я.

— Знаю, — ответил он. Без улыбки, но с чем-то в голосе, что улыбки не требовало.

На кухне осталась немытая посуда, крошки от пирогов и запах маминой стряпни. Убирать не стали. Не хотелось.

Дождь начался к вечеру. Мелкий, затяжной, из тех, что в Грозове означают: лето кончилось.

Ася ушла за расходниками к Пироговым, Сема на рынок. Его родители уехали позавчера. Илья был у дяди. Лавка была пуста.

Торговый зал в дождливые вечера выглядел иначе: свет из окна серый, приглушённый, полки в полумраке, и только латунная фурнитура прилавка чуть поблёскивала. Дождь стучал по карнизу ровно, без пауз. Тёплое гудение стен звучало глуше обычного. Первый настоящий осенний вечер, хотя календарь ещё показывал конец августа. Лето ушло тихо, не попрощавшись.

Я перебирал записи в клиентской книге. Доходы за последние недели были стабильные: поставки шли, клиенты возвращались. Всё налаживалось. По бумагам, по крайней мере.

Колокольчик.

Граф Ростовцев снова стоял на пороге. Вот только на этот раз по его виду сразу было понятно. Он пришел не угрожать.

Он пришел один. Без Николая. Пальто было мокрое на плечах, капли стекали по лбу. Либо он этого не замечал, либо было не до того. Под глазами залегли тени, которых в прошлый раз не было, и вертикальная складка между бровей стала глубже.

Последний раз мы разговаривали здесь, когда он требовал, чтобы я прекратил общение с Варей. Тогда он был в парадном, при галстуке, с жёстким лицом человека, пришедшего объявить решение.

Сегодня на нём был обычный сюртук, воротник расстёгнут. Тогда он стоял. Сегодня сел, даже не дожидаясь приглашения. Два совершенно разных человека.

— Пётр, — начал он.

— Дмитрий Андреевич. Конечно, проходите. Чай? — предложил я.

— Нет.

Между нами висело очевидное напряжение. Запрет. Варя. Слова, которые он сказал, и молчание, которым я ответил. Ни один из двоих не упомянул об этом, но воздух в Лавке стал чуть плотнее. Граф смотрел на прилавок, не на меня. Собирался с мыслями.

— Морозов вспомнил про второй уровень шантажа, — сказал он.

Голос ровный, но под этой ровностью слышалось давление, как в котле, который ещё держит, но крышка уже дрожит.

— Расскажите, — кивнул я.

Граф положил руки на прилавок. Пальцы сцепились. Костяшки побелели.

— Несколько лет назад у меня были серьёзные финансовые трудности. «Чёрный Лев» был в кризисе, как-то навалилась сразу куча проблем со всем подряд. — Он замолчал на секунду. Пальцы сжались сильнее. — Аня к тому же хотела новые украшения, и мебель новую в дом, и… В общем денег не хватало. Катастрофически.

Я ждал. Не торопил.

— У меня был доступ к двум источникам. Первый: семейный фонд. Деньги младших ветвей рода и нескольких сторонних инвесторов. Купеческие семьи, в основном, доверившие мне накопления под управление. Второй: государственный подряд на логистику, выделенный на развитие транспортной сети «Чёрного Льва».

Он говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Часть средств из обоих источников я перевёл на личные нужды. Содержание поместья, долги, текущие расходы. Часть ушла напрямую Морозову.

— Выплаты по первому шантажу, — кивнул я.

Первый шантаж, насколько я помнил, заключался в том, что Виктор знал о причастности графа к смерти Елены, его первой жены. На самом деле это было не совсем правдой, Ростовцев «всего лишь» затягивал с лечением, но в случае агрессивной публикации этой информации в газетах разбираться уже никто бы не стал и репутация графа была бы испорчена безвозвратно. Однако, кажется, это было бы лучше, чем-то, что случилось на самом деле.

[Значит, Виктор держит его за горло двумя руками. Первый шантаж и теперь это.]

— Да. Когда он только начал давить, я решил, что проще заплатить, чем рисковать. Что рано или поздно он отстанет. Это была ошибка. Он не отстал. Выяснил, откуда я взял те деньги, что ему отдал. Потребовал больше. Потом ещё больше. К тому моменту, когда я понял, что это не прекратится, я уже увяз по горло.

Всё ошибка. Весь этот разговор состоял из ошибок, наслоившихся одна на другую. Анна, Морозов, деньги, молчание. Каждое решение казалось разумным в момент принятия и оказывалось катастрофой в перспективе.