Чтение онлайн

– Охолонь, братишка, – Озрик отхлебнул пива и откинулся спиной на стену. – Мы и так получили многое. Спорить же здесь бесполезно. Суд гномов не торжище городское, где цену сбить можно да выгоду стрясти.

– Да ладно, – ехидно протянул Ратмир, – будто я на судилище никогда не был, тот же торг только товар другой.

– Озрик прав, – Галиат оперся локтями на стол. – Такое решение далось мастеру Цхалину далеко не так просто как думается. Даже при всем его уважении к графу. Двое из пяти были откровенно против нас. Ты сам видел лица Даина и Глофура. Нам повезло, что мастер Цхалин смог убедить Гифура и Фалина в нашей правоте.

– И что теперь? – буркнул Ратмир

– Теперь собираемся в дорогу, – Озрик поднялся со скамьи. – До Калорна путь неблизкий, а времени совсем мало осталось. Пора уже заканчивать с этим.

***

… Отец стоял возле портика и, повернувшись к свету, читал письмо принесенное гонцом. Читал долго, старательно шевеля губами, водя пальцем по строчкам и смешно морща лоб. Грамоту отец знал, но не слишком хорошо. Хотя чего можно требовать с деревенского парня сумевшего выслужится из обычного рекрута до десятника гвардии, умеет и ладно. Наконец, покончив с чтением, отец свернул свиток, протягивая его гонцу.

– Передай капитану, я в деле. Завтра с утра двинусь в путь. Многие из наших откликнулись?

– Да почитай все кто жив и относительно цел, – гонец спрятал грамоту за пазуху, – даже старый Гуг едет, хоть из него уже песок сыпется. Двоих не застал на месте, а Бертран помер аккурат перед моим приездом. Остальные все.

– Упокой Великий его душу, – склонил голову отец, – есть то будешь? Чай не кончилась дорога-то еще

– Благодарствую, но нет, – гонец вскочил в седло, прибрав узду, – время не терпит.

– Добро, воин. Легкой дороги.

Дробный топот возвестил об отъезде посланника. Скрипнули половицы под тяжелыми шагами, и Лангедок отпрянул от окна, возвращаясь к прерванной работе.

Отец вошел в комнату серьезный и сосредоточенный.

– Опять куда-то собрался, – ворчала мать, раскатывающая на столе тесто для пирогов, – не мальчик уж, седина в пол головы, а все неймется. Когда ж, Великий Дух вразуми, тя в покое оставят. На выслуге уж давно, а все дергают!

– Молчи, Исильда, – тихо сказал отец. Мать махнула рукой, продолжая бурчать себе под нос. – Бывших гвардейцев не бывает. Лангедок!

Мальчик вскочил, и сердце его учащенно забилось в предчувствии чего-то важного. Стараясь унять постыдную дрожь, он стиснул в враз вспотевших ладонях наполовину уже отчищенную бляху ремня.

– Собирайся. Со мной поедешь.

– Совсем из ума выжил, старый! – вскинулась мать. – Куда мальчишку тянешь?! Не пущу!

– Мальчишке уже пятнадцать стукнуло, – усмехнулся отец. – Женить пора, а ты все его за юбку спрятать норовишь.

– Не пущу! Чай не в Итиль на ярмарку собрался! Вижу же, что опять на брань зовут! Убьют мальчика иль покалечат, ироды! Не пущу!

– Все, закончили спор! – возвысил голос отец. – То не девка, мужчина растет, Воин! Лангедок! Бегом собираться, поснедай и сразу спать. Выедем чуть свет. Проспишь, ждать не стану. Дома останешься.

Лангедок яростно замотал головой, отвергая саму мысль о том, что он сможет проспать, и бросился вон из комнаты, задержавшись только что бы обнять расстроенную мать.

– Я вернусь, мама, – шепнул он, уткнувшись в её мягкое и теплое плечо.

В эту ночь Лангедок долго ворочался в кровати. Сна не было ни в одном глазу. Задремав далеко за полночь, он проснулся, едва звезды начали покидать небосклон. Поняв, что уснуть больше не получится, парень встал, натянул портки из плотного сукна, мягкие сапоги, надел чистую рубаху. Сверху накинул камзол из толстой кожи, с успехом заменявший поддоспешник и перепоясался широким ремнем с тяжелой литой бляхой, которую вчера так усердно оттирал. Стараясь не шуметь, Лангедок ухватил свой дорожный мешок, сложенный загодя, еще вечером, спустился по едва скрипнувшим ступенькам вниз, и вышел из дома во двор. Было темно и тихо. Восточный край небосклона успел только слегка просветлеть, отливая зеленью в преддверии близкого рассвета. Холодный утренний ветерок бодрил, забираясь под воротник, принося с собой запахи близких полей, травы и свежести утренней росы уже павшей на землю.

Лангедок передернул плечами, с удовольствием потянулся и, оставив мешок на портике, пошел в конюшню, готовить лошадей к дальней дороге. За делом время пролетело незаметно. Лангедок заканчивал седлать буланую кобылку, затягивая подпругу, когда скрипнув воротиной, в конюшню зашел отец,

– То-то тебя в доме не слыхать, – усмехнулся он. – А ты тут с лошадками возишься. Не спал что ли всю ночь?

– Спал, – смутился Лангедок. – Поднялся только рано, вот и решил времечко скоротить. За делом чай быстрее проходит.

– Молодец! – отец ласково потрепал вихрастую голову сына. – Правильно сделал, лошади не люди, сами о себе позаботиться не могут. Закончил?

– Да, отец, – обрадованный похвалой Лангедок быстро затянул подпругу и накинул уздечку на морду буланой. – Только сумки заброшу на седло и все.

– Добре, – кивнул отец. – А сейчас беги в дом, поешь перед дорогой, с матерью и сестрами попрощайся. Да бронь одень.

– Зачем бронь, отец? Мы ж еще за порог не выехали.

– Мал ты еще, да зелен, – усмехнулся отставной гвардеец. – Воин в броне завсегда быть должен, особенно в походе. Есть, пить, спать. Привыкнуть к ней как к собственной коже. Иначе не подмогой железо будет, а лишним грузом. Да и ворог ждать не станет, пока ты в доспех облачишься. Ему тебя бездоспешного рубить куда как легче. Понял?

– Да, отец, – Лангедок покраснел от стыда, не подумать о такой простой вещи, и опрометью побежал в дом.

Давясь и обжигаясь, Лангедок проглотил кашу и кус пирога. Наверное было вкусно, мама по-другому готовить не умела, но сейчас парень вкуса не чувствовал, все мысли его были лишь о близком походе. Первом настоящем походе в его жизни. Покончив с едой, Лангедок распотрошил мешок, вытащив броню. Подумав немного, вернулся на кухню, обнял мать, расцеловал щеки сестренок, потрепал волосы братишке и только после этого вернулся к доспеху. Надел поверх камзола ширококольчатую байдану, сверху – набранную из стальных пластин бригантину. Застегнул на запястьях широкие бронзовые браслеты, с лихвой заменявшие наручи, надел на голову войлочную шапочку, поверх которой водрузил низкий шлем с бармицей из мелкой чешуи. Перепоясавшись заново ремнем и прицепив ножны с мечом, Лангедок вышел на двор.

Отец ждал у ворот, придерживая уздечки лошадей. В белой броне императорской гвардии он стал будто выше ростом, шире в плечах и непривычно строже, так что Лангедок как-то оробел, замедлил шаг, разглядывая отца.

Литая кираса полностью закрывала его тело от шеи до пояса, ниже шли ряды мелкой треугольной чешуи, чьи пластинки, плотно пригнанные друг к другу, защищали бедра, спускаясь до самых наколенников. Искусно откованные по ноге поножи прикрывали голени и лодыжки, оставляя открытыми только кончики сапог.

Наплечники с вертикальными щитками закрывали от ударов шею и плечи, спускаясь наборными пластинами до локтя, к самым наручам, кисти рук и пальцы скрывались в стальных перчатках из мелких, с ноготь большого пальца, выпуклых пластинок. Покатый шлем, с наносьем и массивными щеками, оставлявшими открытыми только глаза и часть подбородка, венчался длинным красно золотым гребнем, ниспадавшим на спину.

– Готов? – голос отца из-под шлема прозвучал глуховато, но нотки одобрения и гордости за сына явно проскальзывали в его словах.