Чтение онлайн

Одна из встреч произошла в Гранвилье в августе. Сомов пригласил не только Животовских, но и Гиршманов. Приехав в субботу, они пробыли там до понедельника. Мефодий Лукьянов писал: «Пати привезла пьяных вишен, а Вл<адимир> Ос<ипович> (Гиршман. – Е. Я.) – ананас для крюшона, который испортили, положив туда земляничный компот, по совету Коко (К. А. Сомова. – Е. Я), – и весь крюшон пропал» [168] .

В том же письме, адресованном Анне Андреевне Михайловой, Мефодий Георгиевич изложил свое мнение о Животовских: «Пати и ее муж оказались совсем неинтересными людьми, без всякой изюминки, так что-то такое дю простое, молчаливое и к нашей компании мало подходящее, единственно, обожают Коко <К. А. Сомова. – Е. Я.>, а ему с ними скучно» [169] .

Между тем Клеопатра Матвеевна осталась довольна приемом и, вернувшись в Париж из Гранвилье, отправила Мефодию и его другу Михаилу Кралину «в двух аппетитных деревянных ящичках» «шоколадные конфеты и дорогие леденцы». «От Boissier, это марка!» – восторженно приписал в письме друга Сомов и тут же, шутя, «пожаловался» сестре: «Т<ак> к<ак> это было прислано на их имя, меня обижают и отстраняют и иногда только после долгих моих клянчаний и Миф<еминых> отказов, она (Мифема. – Е. Я.) мне в руке выносит или шоколадку или леденец! Не подло разве? А знакомые-то мои» [170] .

Дружеские отношения Paty и Сомова расширили круг их общих знакомых. Впоследствии Константин Андреевич будет вспоминать о них в своих письмах Клеопатре Матвеевне. Однако пока общение с Пати продолжало утомлять художника. Он вновь писал сестре: «Как Patty ни мила, ни проста, у меня с ней очень мало общего – только воспоминания о N<ew> Y<orke>, где она была придворной дамой Елены. Втроем нам было весело: Елена была зачинщицей всего, и отсутствие индивидуальности, некультурность и наивность Patty не имела значения» [171] .

В обратный путь Paty намеревалась отправиться в сентябре. 31 августа Сомов сообщил сестре, что 14 сентября собирается быть в Париже, так как «обещал Изабелле Афанасьевне (Венгеровой. – Е. Я.) и Пати прийти повидать их перед отъезд<ом> в N<ew> Y<ork>» [172] . Спустя неделю он подтвердил свое намерение и, не преминув, добавил: «Эти свидания меня совсем не привлекают, но «noblesse oblige»! С Пати мне очень скучно, она чрезвычайно мила и добра, но совершенно неинтересна, необразованна и незанимательна» [173] .

19 сентября, простившись с Клеопатрой Матвеевной, Константин Андреевич по обыкновению отчитался перед сестрой о том, «что делал и кого видел в Париже, где провел ровно неделю». Этот «отчет» весьма показателен, поскольку характеризует и Константина Андреевича, и Paty.

Сомов писал, что приехал в Париж «в субботу 11-го к часу дня». «К обеду поехал в пансион, где остановилась Пати со своей девочкой – муж ее уже 3 нед<ели> как уехал в N<ew> York. Хозяйка пансиона оказалась моей знакомой, т<ак> к<ак> я ее раз встретил в Америке, она тоже русская. Приятно по-домашнему кутили за небольшим круглым столом я, Пати с дочкой и один симпатичный молодой господин, друг Пати и Елены-Жени (Сомовых. – Е. Я.), но которого я раньше не знал. После обеда Пати мне демонстрировала все свои парижские покупки, платья, шляпки, роскошное белье, польты и другое. В 11 часов я поехал домой. Дома (у Гиршманов. – Е. Я.) совершенно пусто, т<ак> к<ак> вся семья <…> еще в отсутствии. На другой день к 11 ч<асам> утра поехал к черту на кулички на свидание с Изабеллой. Был у нее часа два. <…> От Беллы через весь город прокатился на tram'e к Пати, с ней позавтракал. А после она объявила, что везет нас, т<о> е<сть> меня и св<оего> америк<анского> друга (друг не в каком-нибудь дурном смысле!) на заказанном ею автомобиле в Versailles. Поездка была очень приятна, несмотря на воскресный день, когда в Versailles и толпы народа, день был чудесный. Мы около двух часов гуляли по городу, смотрели боскеты и фонтаны (но они не били в этот раз), на воздухе между Vers<ailles> и Trianon'oм в ресторане пили вкусный чай с тостами и в 5 уехали в Париж опять той же красивой дорогой, через Париж, St. Cloud, через городок St. Cloude и через Булонский лес. Обедал я опять в пансионе Патти. <…> В этот же день у меня в 3 часа дня было назначено у дверей магазина <…> свидание с Пати. Мы провели в магазине около часа, и Пати покупала массу дребедени и для себя, и подарки, я ей помогал выбирать. И мне надо было купить подарки моим американцам: Ольге Лавровне – кружевное жабо, Жене – галстук, Елене – reticule. Потом с Пати пили кофе <…>. К 6-ти часам к черту на кулички, к Шуре Шишковой, где я должен был видеть платье, заказанное Еленой, и весь гардероб Пати, тоже очень удачный. <…> Расставшись с Пати, я поехал домой отдохнуть <…>» [174] .

Перед расставанием Сомов купил Paty «чудных caramels assortis», подобных тем, которые она присылала ему в Гранвилье, а к семи часам поехал «в ее русский пансион обедать». «После обеда провожал ее к родным ее мужа на полчаса, где они должны были со всеми проститься. Пышная квартира, все сидели еще за обедом, роскошным, по-видимому, судя по его окончанию. Масса самодовольных евреев. Дядья и кузены ее мужа. С хозяйки написал портрет Сорин <…>. Потом я проводил Пати пешком, и мы трогательно расстались с поцелуями и заверениями в дружбе, любви и т<ак> д<алее>. Она чрезвычайно добра и мила и простодушна, настоящий человек, но, к сожалению, уж очень некультурный, хотя у нее и есть стремление образовать себя, читать и смотреть на хорошие вещи. На вид она симпатичная обезьянка. Женя ее так окрестил: мартышка. Но т<ак> к<ак> она хорошо сложена и молода, ей 30 лет, то <…> ничего, особенно, когда хорошо одета, что не всегда бывает, т<ак> к<ак> вкус ее в этом отношении не безукоризнен. Я ее не провожал на вокзал, т<ак> к<ак> ей негде в Cherbourg уходить в 8 ч<асов> утра» [175] .

Вернувшись в Америку, Животовские некоторое время жили в Нью-Йорке. Из писем Елены Сомовой Константин Андреевич знал, как «самоотверженно» ухаживала Клеопатра Матвеевна за больной Ольгой Лавровной – матерью Евгения Ивановича, знал он и о тяжелом периоде, который пережила Paty в связи с болезнью ребенка. С годами Сомов все с большим нетерпением ждал писем от Paty. Одно из его писем ей завершалось словами: «не забывайте Вашего «Костеньку»» [176] .

Имя Джона Грэма (1886–1961) американские исследователи устойчиво называют в ряду тех, кто был причастен к становлению абстрактного экспрессионизма в США в 1930–1940-е годы [178] . Разумеется, оно воспринимается лишь как ступень к вершинам этого направления – Джексону Поллоку, Виллему де Кунингу, Барнету Ньюману или Марку Ротко, но ступень очень важная и необходимая. Сам же Джон Грэм (настоящее имя – Иван Грацианович Домбровский) на протяжении всей своей жизни в эмиграции считал себя русским, хотя со стороны отца – потомственного дворянина Грациана-Игнатия Домбровского (род. 1865) – корни рода уходили к благородным польским фамилиям, среди которых особенно выделялся лидер Наполеоновской кампании Ян Хенрик – организатор польской армии в помощь Александру I.

Грэм нередко называл себя «выдуманной персоной», рассказывая о своей жизни невероятные истории, которые сейчас невозможно проверить, но в которые верили многие его друзья. Даже многочисленные документы в личном фонде художника в Архиве американского искусства в Вашингтоне (Archives of American Art, Smithsonian Institution, далее – AAA) не позволяют внести полную ясность в его биографию, поскольку большинство автобиографических материалов имеют беллетризованный характер, лишний раз подтверждая необычность и специфичность его художественного мышления [179] .

Грэм в эмиграции постоянно менял свое имя: расписывался сначала как Иван Домбровский, затем как Джон Домбровский или Иван Грэм Домбровский, и далее – Джон Г. Домбровский, Джон Домбровский Грэм, Джон Д. Грэм. Еще более сложные градации имени он отметил в истории своего детства: «Мои приемные родители [одна из непонятных фантазий автора. – Т. Г.] назвали меня Джоном = Иоаннус = Йованас (сын Йовиса) = Иван = Жуан = Джиованни = guiventi = giovenezza = вечная молодость = вечная жизнь» (при этом имя «Йовис» он выводил как производное от Юпитера – Juppiter, Jovis Pater, т. е. отец неба, или как, он себя порой называл в 1940–50-е годы, – «небесный отец») [180] . Подобные трансформации имени – свидетельство его крайне неустойчивой, «ускользающей» самоидентификации, что, в том числе, проявилось и в многочисленных стилистических изменениях в его искусстве, которые нельзя объяснить только эклектичностью его творчества, но, скорее, постоянными поисками собственного стиля, а также острым вкусом ко всему новому и неизведанному.

Несмотря на свое военное прошлое, Домбровский-Грэм, по воспоминаниям современников, был очень приятным, даже франтоватым человеком всепобеждающего обаяния, не лишенным чувствительности, неизменно вызывавшим удивление неординарностью поведения и некоторой таинственностью. Никто, даже его жены (их было пять), не знал его настоящего возраста. Наружность Грэма практически не менялась на протяжении нескольких десятков лет, так что друзья верили в любую дату его рождения. Скульптор Александр Калдер, например, был поражен настоящим возрастом Грэма, который он узнал только после его смерти: «Я никогда не думал, что он такой старый!» [181] Поразительной была способность Грэма противостоять физическим недомоганиям даже в последние годы своей жизни. Американский художник Рональд Китай, в начале 1960-х годов – студент Королевского колледжа искусств в Лондоне, регулярно навещавший в лондонской больнице смертельно больного Грэма, вспоминал, что во время своего последнего визита в госпиталь он застал семидесятичетырехлетнего художника стоящим на голове в йогической позе.