Чтение онлайн

Спустя три года после принятия закона численность флота Новой Англии удвоилась — до 1300 судов. Новое оборудование обеспечивало такие объёмы улова, что цены обрушились, и рыбаки были вынуждены прибегать к всё более разрушительным методам, чтобы просто остаться на плаву. Донные траулеры скребли морское дно с такой силой, что выравнивали каменистые гряды и засыпали подводные впадины — именно те места, где обычно обитает рыба. Пару удачных лет в середине восьмидесятых замаскировали общий спад, но конец был близок, и многие это понимали.

Впервые вслух о закрытии промысла — по крайней мере, среди рыбаков — заговорили в 1988 году. На заседании Совета рыболовства Новой Англии выступил рыбак из Чатэма по имени Марк Симонич. Он всю жизнь ловил рыбу у мыса Код; его брат, Джеймс, был консультантом по морской безопасности и когда-то работал на Боба Брауна.

Они оба знали рыбаков, знали рыбу — и знали, куда всё идёт.

Симонич предложил полностью закрыть Жорж-Банк для рыболовства — на неопределённый срок. Его освистали. Но это стало началом конца.

Популяция меч-рыбы сокращалась не так стремительно, как у других видов, но упадок всё равно наступил. К 1988 году суда всего Северного Атлантического флота забрасывали за год свыше ста миллионов крючков, а судовые журналы фиксировали: меч-рыба мельчает. Наконец, в 1990 году Международная комиссия по сохранению тунцов предложила ввести квоту на вылов североатлантической меч-рыбы. Год спустя Национальная служба морского рыболовства установила лимит в 6,9 миллиона фунтов потрошёной рыбы для судов под американской лицензией — примерно две трети прошлогоднего улова. Каждое такое судно обязано было отчитываться о добыче по возвращении в порт. Как только общая квота выбиралась, промысел полностью останавливали. В удачный год лимит исчерпывался к сентябрю; в неудачный — не выбирался вовсе. В итоге рыбаки теперь не просто гонялись за сезоном — они гонялись друг за другом. Когда Андреа Гейл вышла из порта 23 сентября, она впервые в своей истории работала по квоте.

АЛЬБЕРТ ДЖОНСТОН возвращает Мэри Ти на промысел к 17 октября и в ту же ночь забрасывает снасти. Он в сотне миль к югу от Хвоста, у кромки Гольфстрима, примерно 41° северной широты и 51° западной долготы. Джонстон охотится на большеглазого тунца, и дело идёт на славу — они, как говорят мечерыбы, просто заваливают его. Однажды ночью стая косаток уничтожает тунцов на двадцать тысяч долларов, но в остальном они вытягивают по четыре-пять тысяч фунтов за ночь. Этого достаточно для завершения путины после десяти заметов. Они в тёплых водах Гольфстрима, а остальной флот — далеко на востоке. «В это время года хорошо рыбачить у Гольфа, — говорит Джонстон. — Шансов на шторм поменьше — циклоны обычно идут по струйному течению севернее. Худший шторм века всё же может нагрянуть, но в среднем погода получше».

Как и большинство капитанов, Джонстон начал промышлять ещё до того, как получил водительские права. В девятнадцать он уже управлял судном, а в двадцать девять — купил собственное. Теперь в тридцать шесть у него есть жена, двое детей и небольшой бизнес во Флориде. Он торгует рыболовной снастью для промысловых судов. Наступает момент в жизни каждого судовладельца — после тягот двадцатилетних скитаний, страха перед первыми инвестициями, — когда он понимает: можно и передохнуть. Не нужно ходить на Банки под занавес сезона, не нужно годами не сходить с капитанского мостика. В тридцать шесть пора пускать на палубу молодых парней — парней, у которых, кроме подружки в Пампано-Бич и пачки писем в "Вороньем гнезде", ничего за душой.

И конечно, есть ещё вопрос вероятности. Чем чаще выходишь в море, тем выше шанс не вернуться. Опасности бесчисленны и непредсказуемы: блуждающая волна, сметающая за борт; крюк с подлеском, впивающийся в ладонь; танкер, чей курс прямиком через твою шхуну. Единственная защита — перестать кидать кости. А у кого дома семья и бизнес, у того больше стимулов остановиться. В США на рыболовецких судах гибнет больше людей (в расчёте на душу населения), чем при любой другой работе. Джонстону было бы безопаснее прыгать с парашютом на лесные пожары или служить копом в Нью-Йорке, чем ярусить у Флемиш-Кап. Джонстон знавал многих погибших рыбаков и ещё больше тех, кто был на волоске. Опасность подстерегает и в разгар шторма, и в безоблачный летний день. Хлоп — команда отвернулась, крюк впивается, и вот ты уже в глубине, где кормится меч-рыба.

Ещё в 1983-м друг Джонстона угодил в осенний шторм на 87-футовом судне Каньон Эксплорер. Три циклона слились у побережья в чудовищный шторм, бушевавший полтора дня при ветре в сотню узлов. Волны были столь огромны, что его приятелю пришлось дать полный ход, чтобы не сносило с гребней. Судно отбросило на шестьдесят миль — несмотря на работу машин на пределе, — ведь вся поверхность океана пришла в движение. Однажды капитан глянул в иллюминатор и увидел надвигающуюся громадную волну. Эй, Чарли, взгляни-ка! — крикнул он матросу внизу. Чарли рванул по трапу, но не успел добраться до рулевой рубки; волна накрыла их, свинцово-серая, с пеной на гребнях, и выбила все стёкла.

Шторм тот выдался особенно лютым и опустошил флот. У судна Леди Элис разворотило рулевую рубку, и один матрос остался парализован на всю жизнь. Тиффани Вэнс, всего неделей ранее передавший наблюдателя Джозефа Пельчарски на Андреа Гейл, едва не погиб вместе со своим систершипом Раш. Судна стояли в миле друг от друга у Флемиш-Кап, когда ударил шторм. Оба потеряли левые стабилизаторы-"птицы". На Тиффани Вэнс "птица" крепилась цепью, и двести фунтов стали перестали удерживать её на месте. Цепь заходила ходуном, лупила по корпусу. Её надо было рубить. Капитан Алекс Буэно разделся до белья, обвязался верёвкой и вышел на палубу с резаком. Вода так и хлестала через планширь, что тушило пламя. Он всё же сумел пережечь цепь, после чего вернулся внутрь и стал ждать, когда судно пойдёт ко дну. «Мы даже не стали вызывать Береговую охрану — были слишком далеко, — говорит он. — Остаётся уповать лишь на парней рядом».

Увы, положение Раша было ещё хуже, чем у Тиффани Вэнс. На нём "птиц" крепили тросом, а оборванный трос обмотался вокруг гребного вала и заклинил винт. Судно обездвижело и тут же легло бортом к волне — оказалось в "бортовой волне", как говорят моряки. Шансы судна в бортовой волне исчисляются часами, если не минутами. Капитан Уэйн Рашмор запросил по радио Буэно: тону, нужна помощь. Но Буэно ответил, что сам тонет. Команда Раша снова вышла на палубу и, рискуя жизнями, сумела высвободить трос из винта. Несколько дней судна пережидали шторм бок о бок; однажды выглянуло солнце, и Буэно заметил, что особо крупные волны бросают тень на его рубку. Они заслоняли солнце.

СУДЯ ПО ВСЕМУ, у Билли плачевный рейс. После четырнадцати заметов в трюме лишь около 20 000 фунтов рыбы — хватает разве что покрыть расходы, не то что оплатить месяц жизни шестерых мужчин. Когда Линда Гринлоу прибывает на промысел, Билли говорит, что он в ярости, и чтобы хоть что-то заработать, им потребуется больше горючки. Мечерыбы постоянно одалживают друг другу припасы в открытом море, но у Билли особая репутация парня, доводящего всё до предела. Линда выручала его не впервые. Судна встречаются южнее Флемиш-Кап, и Линда спускает буксирный трос с топливным шлангом. Билли подводит нос к корме, крепит трос, и судна двигаются в сцепке: Ханна Боден тянет Андреа Гейл, пока топливо перекачивается в баки Билли. Манёвр опасный — с любым другим судном Боб Браун велел бы Линде просто сбрасывать бочки с горючим на воду с поплавками, — но систершипы другое дело. Они на всё пойдут ради преимущества перед флотом. Закончив, Линда выбирает снасти, команды машут на прощание, судна расходятся. Через полчаса на радарах остаются лишь белые квадратики. Однако горючее — лишь начало проблем Билли.

За весь рейс он так и не смог наладить хладогенератор. В норме он должен выдавать три тонны льда в сутки, но компрессор глючит и не тянет даже половины. Иначе говоря, качество рыбы день ото дня падает; потеря всего лишь пятидесяти центов за фунт обернётся двадцатью тысячами долларов убытка. Компенсировать это можно лишь дополнительным уловом, а значит — ещё более долгим пребыванием в море. Вечная дилемма выгоды и затрат, мучившая рыбаков веками.

Оба мужчины понимали рыбаков, разбирались в рыбе и знали, к чему всё идет.