Чтение онлайн

Наживщик тянется за спину и берет ганьон у своего подручного, который снимает их с барабана по одному. Наживщик насаживает кальмара или скумбрию на крюк, защелкивает ганьон на основную леску и забрасывает всю конструкцию за борт. Крюк достаточно велик, чтобы легко пробить человеческую ладонь, и если он зацепит какую-то часть тела наживщика или его одежду, тот уйдет за борт вместе с ним. По этой причине наживщики полностью контролируют крюк; никто не прикасается к ганьону, пока он у них в руках. У наживочного стола также прикреплен нож. Теоретически, наживщик может успеть схватить его достаточно быстро, чтобы перерубить леску, прежде чем его утащит.

Поскольку рыба-меч кормится по ночам, к каждому крючку прикрепляют светящуюся капсулу Cylume, чтобы приманка была видна в темноте. Cylume — это пластиковые палочки размером с сигару, наполненные люминесцентной жидкостью, которая начинает светиться после того, как капсулу перегибают пополам. Стоит такая штука около доллара, и за одну рыбалку судно может израсходовать до пяти тысяч штук. Крючки и светлячки размещаются примерно через каждые десять метров, но точный интервал зависит от скорости судна: если капитан хочет ставить крючки плотнее — он сбрасывает скорость, если дальше друг от друга — ускоряется. Типичная скорость при выставлении снастей на Большой Банке — шесть–семь узлов. При таком темпе на то, чтобы выставить тридцать миль лески, уходит около четырёх часов.

Через каждые три крюка наживщик прищёлкивает поплавок, удерживающий ярус на плаву и не дающий ему уйти на дно. Стандартная схема — подвесить линь на глубине пяти саженей, а крючки свесить на двенадцать — это около семидесяти футов. В зависимости от течений и температурных границ именно там предпочитает кормиться меч-рыба. Каждые четыре мили вместо обычного поплавка ставится сигнальный буй — алюминиевый шест с поплавком и радарным отражателем наверху. Он покачивается на поверхности и прекрасно виден на экране радара. Наконец, каждые восемь миль крепится радиопередатчик с длинной штыревой антенной, вещающей на низкой частоте обратно к судну. Это позволяет капитану отыскать снасти, если ярус оборвётся посередине.

Полностью заряженный ярус — это огромные деньги, и капитаны известны тем, что рискуют жизнями команды ради его возвращения. Сорок миль мононити стоят 1800 долларов. Каждый радиобуй стоит 1800 долларов, и на ярусе их шесть. Поплавки из полимера — по шесть долларов штука, ставятся через каждые три крючка на тысяче крючков. Крючки — доллар, светящиеся палочки — доллар, кальмар — доллар, а поводцы — два доллара. Иными словами, каждую ночь меч-лодка забрасывает в Северную Атлантику снастей на 20 000 долларов. Спор о том, выставлять ярус или нет, — один из самых жарких на борту. Бывало, команды выбирали снасти при жестоком шторме лишь потому, что капитан ошибся в прогнозе.

Наживление обычно заканчивается поздним вечером, и команда Андреа Гейл развешивает дождевики в инструментальной, направляясь на камбуз. Быстро поужинав, Билли поднимается по трапу, чтобы сменить Мёрфи у штурвала. Он сверяет показания лорана, фиксирующие позицию на карте, и видеоплоттера, отмечающего положение относительно бакштага. Радар всегда включён, его радиус — около пятнадцати миль; сигнальные буи на бакштаге отображаются на экране маленькими квадратиками. УКВ-рация настроена на 16-й канал, а однополосник — на 2182 мегагерца. Оба — аварийные каналы; если судам нужно связаться, они договариваются перейти на рабочий канал.

В 23:00 Национальное управление океанических и атмосферных исследований (NOAA) передаёт прогноз погоды, после чего капитаны обычно сверяются, обсуждая детали. К этому времени большая часть команды уже спит — они втянулись в череду двадцатичасовых рабочих дней, и сон стал цениться как сигареты. Койки вкручены в сужающиеся борта носовой части, и мужчины засыпают под рокот дизеля и шлепки волн о корпус. Под водой гул винта и кавитация сотен тысяч пузырьков воздуха расходятся кругами по океану. Звук огибает берега Ньюфаундленда, преломляется у температурного разрыва Гольфстрима и растворяется в сокрушающей чёрной бездне за шельфом. Низкочастотные вибрации распространяются под водой почти вечно, и гул механизмов Андреа Гейл наверняка достигает каждого существа на Ньюфаундлендской банке.

РАССВЕТ в море — серая пустота, возникающая из бездны чёрной. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною». Кто бы ни написал это, он знал море — знал бледное рождение мира каждое утро, мира, где не было ровным счётом ничего.

Долгий гудок ревуна.

Мужчины вываливаются из коек, наливают кофе под мерцающим светом камбуза, щуря опухшие глаза в дурном расположении духа. На палубе они лишь начинают различать очертания. Сыро и холодно, под брезентом — толстовки, фланелевые рубашки и термобельё. До рассвета ещё час, но они выходят, как только начинают что-то видеть. На 43° северной широты, через неделю после равноденствия, это 5:30 утра.

Судно у начала бакштага, примерно в ста милях за пределами территориальных вод Канады. Ярус обычно ставят против Гольфстрима и тянут по течению, поэтому накануне они выставили снасти, идя на запад в тёплое течение в четыре узла. Затем развернулись и снова пошли на восток, к началу бакштага. Так весь порядок проводит в воде одинаковое время, и судно меньше сносит восточными течениями. Билли выследил начало бакштага по сигналам радиобуёв и теперь стоит носом к Америке, готовый к выборке.

Выборка безопаснее постановки — крючки идут внутрь, а не за борт, — но бакштаг всё равно вытягивают из воды с огромной скоростью. Крюк может с хлёстким ударом перелететь через леер и впиться в человека самым ужасным образом; один матрос получил крюк в лицо — вошёл под скулу, вышел через глазницу. Хуже того, судно редко бывает устойчивой и сухой платформой. Удержаться на ногах, когда восемнадцать дюймов воды хлещут через шпигаты, требует баланса монтажника в гололёд.

Тем не менее, ты тянешь вверх свой лотерейный билет — и даже самый бывалый матрос хочет знать, что ему попалось. Линию отцепляют от направляющего кольца на корме и заводят через прорезь в правом борту в блок, закреплённый над головой. Капитан управляет судном с внешнего поста и время от времени поднимается в рубку, чтобы проверить радар на предмет других судов по курсу. Человек, стоящий у линии, называется тяговым (hauler). Он отстёгивает поводки и передаёт их укладчику (coiler), который снимает наживку и оборачивает поводки на катушку. Быть тяговым — тяжёлый и нервный труд: один матрос рассказывал, как в конце смены ему приходилось буквально отдирать пальцы от гидравлического рычага — настолько он был напряжён. Тяговым платят больше, их выбирают за умение отсоединять поводки каждые несколько секунд в течение четырёх часов подряд.

Севшая на крюк меч-рыба даёт характерную тяжесть на линь, и когда тяговый это чувствует, он отпускает гидравлический рычаг, чтобы крюк не вырвался. Как только рыба оказывается в пределах досягаемости, двое бьют в неё баграми и затаскивают на борт. Если рыба ещё жива, один из них может загарпунить её и вытянуть на более толстом тросе для надёжности. Потом рыбина просто лежит на палубе — глаза навыкате, рот судорожно открывается и закрывается. При хорошем улове три-четыре полуживых меч-рыбы елозят в пене палубной воды, тыкаясь в ноги работающим. Колотая рана от клюва меч-рыбы означает тяжёлое и почти мгновенное заражение. По мере подъёма рыбу обезглавливают, обрубают хвост, потрошат и укладывают в лёд в трюме.

Акулы мако кормятся примерно тем же, что и меч-рыба, поэтому время от времени ярусоловы вытаскивают и их. Однако они опасны: однажды мако так сильно вцепилась в руку Мёрфу, что его пришлось эвакуировать на берег вертолётом. (Даже прикосновение к отрубленной голове мако может спровоцировать укус.) Правило для мако простое: акула считается безопасной, только когда она уже на льду в трюме. Поэтому некоторые суда не допускают на борт живых мако; если такая попалась, один из матросов прижимает её багром к борту, а другой разносит ей голову из дробовика. После этого акулу втаскивают на палубу и потрошат. «Мы рыбачим слишком далеко от берега, чтобы рисковать, — говорит бывший матрос с «Ханны Боден». — До вертолётов не дотянуться, помощь — в двух днях пути на запад. Если к нашему прибытию ты ещё жив, отвезём тебя в ньюфаундлендскую больницу. И вот тут-то настоящие неприятности только начнутся».