Чтение онлайн

— Кстати, я голосовал за тебя, если тебе от этого станет легче.

Я собираюсь ответить, когда он поднимает бледный палец и указывает мне на что-то. Девушка с длинными черными волосами только что вошла в зал. Судя по реакции Ареса, это кто-то важный.

— Это Цирцея, мозг этой игры, — поясняет Танатос.

В тот момент, когда кошачьи глаза Цирцеи останавливаются на мне, она улыбается и делает знак обратить внимание.

Экран сбоку зала оживает, и появляется вертикальное видео, снятое, вероятно, на телефон.

На нем Арес и Харрикейн, их можно узнать, несмотря на не самое лучшее качество.

— …надеюсь, ты рада пойти на бал со мной. Знаю, ты не учишься на математика и тебе эти вещи не интересны, но…

Харрикейн перебивает его. — Нет, на самом деле я очень рада. Надеюсь, ты доволен, что победила я.

Мое сердце начинает колотиться как бешеное.

— Я боялся, что победит Хейз, учитывая, что весь день для меня выбирали худшие варианты, — отвечает Арес. — Видимо, напоследок решили вознаградить меня тобой.

Сердце пропускает удар. А затем начинает биться еще быстрее, чем раньше. Весь зал в гробовой тишине смотрит видео. Включая Ареса и Харрикейн. Она выглядит уничтоженной, ей жаль, что мне пришлось узнать правду вот так.

У него открыт рот. Он ищет моего взгляда, но я уклоняюсь.

— Уверен? — продолжает Харрикейн на видео.

— Более чем уверен, Харрикейн, ты лучший выбор, — говорит Арес. — Я общаюсь с твоей соседкой только для того, чтобы подобраться к тебе. Ну и потому что она всегда одна, и мне ее жалко.

Экран гаснет. Кто-то смеется. Смешки тихие, но их так много, что они нарастают и становятся отчетливо слышны. Неужели каждый раз, когда я пытаюсь хоть немного довериться Аресу, он заставляет меня смертельно об этом жалеть?

На меня смотрят все. Худший кошмар интроверта, которому нужно сделать глубокий вдох даже перед тем, как зайти в супермаркет и сказать: «Доброе утро».

Я опускаю голову и делаю вид, что занимаюсь бутылкой ликера. Она выскальзывает из рук и разбивается об пол, забрызгивая мои туфли и брюки до колен.

Танатос тут же оказывается рядом. Я пытаюсь прогнать его, но он опускается на колени у моих ног и начинает собирать осколки.

— Стой, — приказывает он.

Берет салфетки, смачивает их водой и трет мои брюки, пытаясь отчистить меня как может.

Цирцея берет микрофон и пробирается на танцпол, махая руками и приказывая студентам расступиться и освободить ей центр сцены.

Арес шепчет что-то Харрикейн, и она отходит, вставая в стороне.

Теперь, когда все сосредоточены на Цирцее, я позволяю себе посмотреть. Сразу нахожу остальную семью. Я их не замечала до сих пор. Здесь все. Включая Лиама с его гекконом в руках.

Свет приглушается, становится тусклым, отбрасывая зловещие тени на зал. Входные двери закрываются с грохотом, и я первая вздрагиваю от испуга.

— Вы готовы к финальному опросу? — Никто не отвечает. — Доставайте телефоны, смелее. Меньше, чем через две минуты он будет онлайн.

Танцпол озаряется светом тысячи прямоугольников — экранов телефонов. Единственные, кто не склонил головы над экранами, — это Арес, Цирцея и остальные Лайвли. Даже Танатос смотрит.

— Давайте сыграем в игру, хотите? Разгадаем маленькую тайну. Чтобы было интереснее, — начинает Цирцея. — Кто-то из Лайвли выпил отравленный кофе. Проблема в том, что мы не знаем, кто этот неудачник. Хейвен? Хайдес? Зевс? Гера? Посейдон? Или Лиам? Парень, который вообще не имеет отношения к семье, но вечно оказывается в центре их разборок?

— Короче, Ворона, — бросает ей Арес. Он так и не научился, когда лучше промолчать.

— Противоядие здесь. — Цирцея достает круглый пузырек из потайного кармана платья. — И я дам его тому, кто был отравлен. При условии, что Арес сам мне на него укажет.

— Появился, — шепчет парень неподалеку от стола. — Опрос вышел.

Присутствующие тоже начинают перешептываться.

Это всего лишь игра, так утверждает Цирцея. И в этом уверены все в зале. И все же что-то подсказывает мне, что здесь есть доля правды. Возможно ли, что один из них отравлен всерьез?

Я наклоняюсь вперед, заглядывая через плечо Танатоса. Он замечает это и отходит в сторону, чтобы показать мне сторис в Инстаграме.

Выберите, как Арес спасет члена своей семьи.

Он должен сам угадать, кто был отравлен, полагаясь на удачу. У него всего одна попытка.*

Имя спрятано в шкатулке на дне бассейна Йеля. Он должен нырнуть и проплыть, чтобы достать ее.*

Я перечитываю второй вариант пять раз.

Почему она выбрала воду? Это случайность или она знает о его фобии? Как она может знать, если я сказала Танатосу обратное? Он мне не поверил?

Я поднимаю голову. Темные глаза Ареса устремлены на меня, затуманенные самой мрачной болью, какую я когда-либо видела. Болью, которая с каждой секундой превращается в ярость. Они требуют моего внимания. Требуют, потому что он думает о том, о чем мне нетрудно догадаться.

Он думает, что это я подсказала ей.

ЗАКАНЧИВАЮ ВЕЧЕР, ПОЧТИ УМИРАЯ

В греческой мифологии архетип матери не всегда положителен и нацелен на защиту; в древней традиции существует множество материнских фигур, виновных в ужасных деяниях. Среди них Гера, законная и целомудренная супруга Зевса, символ супружеской верности, но также и ревности. Разъяренная изменами Зевса, она часто обрушивает гнев на его незаконнорожденных детей, в том числе на Геракла, которому подсылает в колыбель двух страшных змей. Когда он вырастет, она доведет его до безумия: он убьет свою жену и собственных детей, и, чтобы искупить вину, будет вынужден совершить двенадцать знаменитых подвигов.

Арес

Моя мать никогда не хотела ребенка.

Она была наркоманкой без гроша за душой, которая, чтобы наскрести на пару граммов, трахнулась со своим дилером и не потрудилась предохраняться.

Моя мать никогда не хотела меня.

Я был ошибкой, спиногрызом, из-за которого ей приходилось тратить деньги на еду, чтобы меня кормить.

К счастью, я мог утолять жажду водой из-под крана.

К счастью, в моей крохотной спальне было огромное окно, которое пропускало достаточно света. Так мне не приходилось жечь электричество, и я экономил ей деньги на счетах. А когда наступала ночь, мои глаза привыкали к тусклым лучам луны, чтобы я мог доделать уроки.

У моей матери никогда не находилось для меня слова утешения.

Я был неблагодарным мелким говнюком, помехой, тупым сопляком, который путался под ногами.

Слова стали тем, что я ненавидел больше всего. Они ранили. Потому что она бросала в меня самые ужасные из них. Но цифры… они были утешением: цифрами она не могла сделать мне больно. Поэтому я в них и влюбился. Когда она орала на меня, пьяная и под кайфом, я запирался в комнате и писал ряды чисел. Начиная с нуля, продолжал до бесконечности. Одно за другим, на листах тетради в клетку. Дойдя до 2 479, я получил синяк на лице.