Чтение онлайн

— Если понадобится что-то ещё — вы знаете, как меня найти.

И исчез так же бесшумно, как появился.

Ростислав Владимирович остался один. Некоторое время он стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам, хотя шагов не было слышно — Соловьёв умел двигаться беззвучно даже по скрипучему паркету. Потом князь вернулся к столу и выдвинул боковой ящик.

Карта лежала там, где он её оставил, — большой лист плотной бумаги с очертаниями Содружества. Три булавки торчали из неё. Три цели.

Терехов провёл пальцем по булавкам, словно прочерчивая невидимые линии судьбы.

Месяц, который дал ему покровитель, истекал через две недели. Голос в магофоне — холодный, нечеловечески спокойный — до сих пор звучал в памяти князя: «токсичный актив».

Ростислав Владимирович сложил карту и убрал обратно в ящик. Руки не дрожали. Страх, который терзал его последние недели, сменился холодной решимостью загнанного зверя, которому нечего терять.

Если план сработает — он выживет. Перехватит инициативу, докажет свою полезность, вернёт утраченные позиции. Если нет…

Терехов опустился в кресло и закрыл глаза. Если нет — по крайней мере, он умрёт не один. Платонов, Голицын и все остальные, кто толкнул его в эту пропасть, отправятся следом.

Мосты сгорели. Отступать было некуда.

Полина толкнула тяжёлую дверь студенческой столовой, пропуская вперёд волну тёплого воздуха, насыщенного ароматами варёной каши и свежего хлеба. Формальный повод — чашка чая перед следующим занятием — выглядел достаточно убедительным, чтобы никто не задавал лишних вопросов, но истинная причина визита была совсем иной. Девушка хотела собственными глазами увидеть, как складывается атмосфера среди студентов теперь, когда академия приняла рекордное количество учеников из самых разных сословий.

Столовая представляла собой длинное помещение с высокими потолками, где вдоль стен тянулись узкие окна, пропускавшие неяркий весенний свет. Никаких отдельных кабинетов, никаких огороженных зон для привилегированных — только общие деревянные столы с простыми скамьями, за которыми сидели бок о бок дети бояр и крестьянские сыновья. Все ели одну и ту же пищу из одинаковых деревянных мисок, и эта нарочитая простота, знала Белозёрова, была частью замысла Прохора — стереть внешние различия, чтобы выявить различия подлинные, основанные на таланте и усердии.

Гидромантка взяла с раздачи чашку с горячим травяным настоем и отошла к стене, делая вид, что ищет свободное место, хотя на самом деле её взгляд методично скользил по залу, считывая негласные границы и группировки. Социальная география столовой раскрывалась перед ней, словно карта боевых действий, и была видна невооружённым глазом: студенты, проучившиеся в Академии почти год, занимали столы ближе к выходу, держась особняком от новичков, а те кучковались по неким невидимым признакам, которые, впрочем, легко угадывались при ближайшем рассмотрении.

У окна расположилась группа из четырёх юношей, чья принадлежность к благородному сословию не вызывала сомнений. Полина отметила безупречную осанку, выработанную годами занятий с домашними учителями этикета, небрежную элегантность жестов, которую невозможно подделать, и тот особый, чуть прищуренный взгляд, каким иные аристократы смотрели на всех, кого считали ниже себя по рождению. Среди них выделялся высокий блондин с надменным лицом — резко очерченные скулы, капризно изогнутые губы и холодные светлые глаза, в которых читалось привычное презрение к окружающим. Белозёрова узнала в нём Павла Одинцова, младшего сына костромского боярина, который недавно явился на аудиенцию к Прохору с сундуками подарков и предложением «взаимовыгодного сотрудничества».

Напротив аристократической компании сидели студенты совсем иного толка — простолюдины, судя по их скованным движениям и непривычной робости, с которой они держали столовые приборы. Среди них Полина заметила Егора — невысокого коренастого подростка с тёмными волосами и решительным лицом, личного ученика Прохора. Пятнадцатилетний металломант ел с сосредоточенной невозмутимостью человека, который давно перестал обращать внимание на косые взгляды и шёпот за спиной. И неудивительно — за почти год в академии этот сын кузнеца успел пройти через настоящий бой с Бездушными под Копнино, где спас жизнь щитоносцу, и выступить на дебатах перед всем Содружеством, превратив бронзовую чернильницу в летающую птицу на глазах у сотен зрителей.

Именно в этот момент голос Одинцова разнёсся по столовой, намеренно громкий, рассчитанный на то, чтобы его услышали все присутствующие:

— Негоже всё-таки сидеть с чернью, — произнёс он, и в его тоне сквозило брезгливое недоумение, словно он обсуждал неприятный, но очевидный факт. — В приличном обществе такого бы не допустили.

Его приятели — двое-трое юнцов, которые явно жались к богатому отпрыску в надежде урвать крохи его благосклонности, — захихикали с угодливой готовностью. Полина поморщилась: она знала этот тип людей, встречала их на балах и приёмах по всему Содружеству. Вечные приживалы, не имеющие собственного веса, но охотно примыкающие к тем, кто казался им сильнее.

Егор даже не поднял головы. Продолжал есть с тем же спокойствием, с каким, вероятно, ковал гвозди в отцовской кузнице или метал их в мишени на тренировках. Но его сосед — молодой маг с веснушчатым лицом, совсем недавно приехавший из какой-то деревни под Ковровом, — залился краской от унижения. Его пальцы сжались на черенке ложки так, что побелели костяшки, а глаза опустились в миску, словно он надеялся провалиться сквозь пол и исчезнуть.

Полина ощутила укол сочувствия. Она помнила собственные дни во Владимирской академии, которую так и не окончила — матушка забрала её после третьего курса, решив, что магическая карьера для дочери графа есть баловство, а не достойное занятие. Тогда это казалось несправедливым, хотя, положа руку на сердце, её положение дочери графа не шло ни в какое сравнение с тем, что переживал сейчас этот крестьянский мальчишка.

Однако прежде чем она успела решить, стоит ли вмешаться, к столу аристократов подошёл ещё один юноша. Андрей Воскобойников — шестнадцатилетний сын боярина из-под Казани, который одним из первых признал Угрюм и перевёз сюда всю семью. Белозёрова знала его историю: в Казанской академии парень не смог продолжить обучение из-за непомерной платы, а здесь, в Угрюме, вырос на полтора ранга за полгода и, по слухам, подружился с Егором.

Воскобойников сел на скамью рядом с Одинцовым так естественно, словно занимал своё законное место. Его лицо оставалось нейтральным, почти дружелюбным, но что-то в развороте плеч и прямом взгляде выдавало внутреннюю твёрдость. Он наклонился к блондину и произнёс несколько слов — негромко, но отчётливо, так, что смысл доходил до адресата, но не разносился по всей столовой.

Полина видела, как Одинцов побледнел. Надменная маска на мгновение дрогнула, обнажив что-то похожее на растерянность, а затем — на страх. Его приятели притихли, переглядываясь с нервным недоумением. Воскобойников же, закончив говорить, поднялся и спокойно направился к столу простолюдинов, где хлопнул Егора по плечу и занял место рядом с ним, как будто ничего особенного не произошло.

Позже, после занятий, Полина разыскала Воскобойникова в коридоре учебного корпуса.

— Что ты сказал Одинцову? — спросила она без предисловий.