Чтение онлайн

Лазарет Мадам Ишикавы располагался в помещениях бывшего складского комплекса, переоборудованного под приёмное отделение для сортировки раненых после прибытия медиков из Сан-Франциско. Стефан не собирался заходить, направляясь в резиденцию за едой, чтобы позже сесть у крепостной стены и просидеть так до следующего вызова. Ноги сами свернули к дверям, может быть потому, что стон, донёсшийся из распахнутого окна второго этажа, напомнил звук, который он слышал, отражавшимся от стен подземных тоннелей. Когда-то так кричал он сам.

Внутри было ещё гаже, чем снаружи.

Коридоры первого этажа превратились в перевалочный пункт для тех, кто не поместился наверху. На каталках, матрасах и голом полу лежали вперемешку солдаты и гражданские, прислонившись к стенам. Женщина с перебинтованной головой баюкала на коленях заснувшего от усталости ребёнка лет четырёх, а рядом с ней пожилой мужчина в форме ополченца сидел на перевёрнутом ведре, прижимая к животу скомканное полотенце, пропитавшееся чем-то тёмным. Стефан прошёл мимо, стараясь не смотреть.

Горечь поднялась изнутри, знакомая и удушающая. Его регенерация была проклятием, а не даром. Двадцать с лишним лет на столе Маршана, где его резали, жгли, замораживали и травили, доказали одно: убить Стефана Пожарского практически невозможно.

Этим людям хватило бы крохи того, что он перенёс. Одной десятой его способности, чтобы затянуть рану, срастить ребро, остановить кровь. Вместо этого дар сидел внутри него, бесполезный для всех, кроме самого Стефана, и отравлял его существование изнутри бессмысленным бессмертием.

Парня он увидел в конце коридора.

Солдат лет двадцати, может чуть больше, с худым смуглым лицом, короткой стрижкой и лёгкой щетиной на подбородке. Левый бок закрыт повязкой, пропитанной насквозь. Стрига порвала: Стефан узнавал характерные рваные следы хитиновых когтей по форме раны, даже не видя её под бинтами. Медиков рядом не оказалось, наверняка находились на операционном этаже, где лежали те, кого ещё можно было спасти. Этот парень, на каталку которого наклеили чёрную метку, в очередь не попал.

Глаза у солдата оставались открытыми, стеклянными и неподвижными, устремлёнными в бетонный потолок. Его потряхивало мелкой дрожью, а ладони, сжимавшие края каталки, побелели в суставах.

Стефан остановился. Посмотрел на парня, и мышцы лица свело болезненной гримасой, которую он тут же подавил, стиснув челюсть. Потом сел на пол рядом с каталкой, прислонившись спиной к стене, достал из подсумка флягу с виски, захваченную из офицерского буфета ещё позавчера, и молча протянул.

Парень повернул голову. Несколько секунд разглядывал Стефана, словно не понимая, кого именно видит перед собой. Потом взял флягу. Руки ходили ходуном, и половина виски пролилась на грудь, смешавшись с кровью на повязке. Стефан придержал флягу снизу, пока тот пил.

— Как зовут? — спросил Стефан.

— Люк, — голос был тихий, с хрипотцой. — Люк Дюмон.

— Откуда?

— Третья рота. Южный сектор.

Стефан кивнул. Спросил, давно ли в гарнизоне. Люк ответил: два года, попал по распределению. Хотел уехать в Новый Амстердам, устроиться на флот, повидать океан, да не набрал денег на портальный прыжок, и пришлось остаться. Стефан слушал, подавая короткие вопросы через паузы, не торопя, не направляя.

— А семья? — спросил он.

— Мать, — Люк сглотнул, на горле дёрнулся кадык. — В другом районе живёт. Не знает, что со мной. Связи толком нет.

— Жена?

— Девушка. Была. Уехала через портал в первый же день. Не знаю, добралась ли. Надеюсь, добралась.

Он помолчал и добавил тише:

— Я боялся Стриг. Все их боятся, когда первый раз видят. А потом оказалось, что бояться надо было тишины. Когда армия стоит на стенах и ждёт, ничего не делая, ты лежишь в казарме и слушаешь, как тихо. И думаешь: когда? Ну когда они пойдут?!

Пожарский сидел рядом и молчал. Не утешал, не говорил, что всё будет хорошо, потому что оба знали, чем закончится эта ночь для человека с такой раной. Просто находился рядом, проявляя выдержку человека, который за свою бесконечную жизнь видел столько смертей, что научился сидеть рядом с умирающим, не отводя глаз, и делал это не от равнодушия, а из уважения к тому, кто уходит.

Люк затихал постепенно. Голос слабел, паузы между фразами растягивались, дыхание становилось реже и мельче. Глаза закрылись, открылись на секунду и закрылись снова уже навсегда. Наконец, пальцы разжали край каталки.

Стефан сидел рядом и не уходил, не звал медиков, потому что знал, как выглядит человек, который отправился в последний путь. Он видел это слишком много раз: в подвалах, на полях сражений, в траншеях, в руинах и в комнатах, которые пахли железом и страхом.

Когда дыхание остановилось, Стефан протянул руку и закрыл ему глаза привычным движением. Посидел ещё секунду. По его лицу пробежала волна горечи, натянувшая кожу на скулах и стиснувшая губы в белую линию. Жила на виске запульсировала, подбородок дрогнул, и Пожарский вернул себе контроль, заставив лицо окаменеть.

Потом встал. Забрал флягу, завернул крышку. Выпрямился и пошёл по коридору, лавируя между каталками и матрасами, искать медбригаду.

Тело нужно сжечь в течение пятнадцати минут.

Иней на внутренней стороне стен напоминал кружево. Юкико Ишикава отметила это мимоходом, пока шла вдоль рядов раненых с бумажным планшетом в руках. Красивое кружево, хрупкое, с чёткими кристаллическими узорами. В операционных, где посменно дежурили пироманты, иней таял, и по бетону сползали мутные ручейки. В остальных помещениях бывшего складского комплекса, где пиромантов не было, он держался прочно.

Род Ишикава когда-то числился среди сильнейших домов Хонсю и претендовал на титул Сёгуна, но проиграл. Клан Токугава, взявший в свои руки бразды правления, умел помнить соперников, и проигравшим следовало либо склонить голову, либо исчезнуть из мира живых. Ишикава выбрали третье: перебраться через океан и начать заново. Три поколения спустя их потомки возглавляли основанный ими главный госпиталь в Сан-Франциско, а о войнах за титул напоминали только фамильные мечи в домашнем святилище и привычка никогда не поворачиваться спиной к двери. Юкико унаследовала и мечи, и привычку.

Она не спала двое суток и знала, что после этого рубежа когнитивные функции снижаются на тридцать-сорок процентов, мелкая моторика ухудшается, а вероятность ошибки при магической процедуре возрастает вдвое. Знала и продолжала идти вдоль рядов, потому что из пятидесяти целителей, прибывших с ней из Сан-Франциско, двадцать два были на пределе магического истощения, девять отлёживались с обморожениями, а ещё трое до сих пор числились пропавшими после ночной кутерьмы.

На рассвете Абсолют транслировал некроэнергетический импульс, и всё, что было мёртвым в радиусе его ауры, поднялось. Особые проблемы доставили тела погибших, не сожжённых вовремя. Ишикава сама упокоила четырёх Трухляков в операционной, когда мертвецы, ожидавшие кремации в соседнем помещении, встали и пошли на звук живых голосов. Если бы не охрана, приставленная князем Платоновым, лазарет превратился бы в бойню.