Чтение онлайн

— Я к вам, Прохор Игнатьевич, по тому же делу, что и соседушка мой Иосиф Андреевич, — начал он, отказавшись от предложенного кресла и нервно комкая в руках платок, которым вытирал пот с лица. — И врать не стану, будто сам додумался. Поехал следом за ним. Ковров-то приехал к вам, надо полагать, степенно, с цифрами, как он это умеет, а я вот с ямами на дорогах да с тоской в сердце.

Подобная витиеватая и вычурная речь вызвала у меня ухмылку, что мой собеседник неверно истолковал, как насмешку.

— Вы не подумайте, князь, обычно я солиднее.

— Садитесь, Игорь Павлович, — сказал я. — Разговор, я чую, не на минуту.

Он опустился в кресло, повесив на спинку трость и положив руки на колени, после чего заговорил, глядя то на меня, то в окно.

— Каменные дороги вашего княжества обрываются ровно на моей границе. Дальше идут мои грунтовки, разбитые так, что телега оси ломает. Едет мой купец: до межи шоссе, переехал, а дальше яма за ямой. Он не дурак, считать умеет, — Трубецкой перевёл дух. — Внутренние пошлины между шестью вашими княжествами вы упразднили. Мои купцы платят на каждом въезде и выезде, а владимирские их соседи по той же дороге — ни копейки. Цена пшеницы у вас после слияния рынков просела на четверть, а в Покрове стоит по-прежнему, и народ это видит.

— И это лишь то, что лежит на поверхности, — отозвался я. — Вы бы видели, как увеличился товарооборот, когда мы повысили безопасность на дорогах.

Лицо князя омрачилось.

— Верно… Ваши Стрельцы стерегут деревни, у каждого старосты в избе магофон, патруль является за полчаса. А у моих мужиков разве что почтовые голуби, да ближайший гарнизон — в дне пути от окраинных деревень. В дне пути, Ваша Светлость. В прошлом месяце по тем деревням твари утащили шестнадцать человек, пока мои доскакали.

Он сжал кулак на колене и наконец выговорил то, ради чего ехал.

— Мои люди видят, как ваши живут за границей. Купцы считают, сколько теряют на пошлинах. Мужики знают, что во владимирских деревнях на Стрельцов можно рассчитывать. Мне теперь либо повторять ваши реформы самому, а на это у меня нет ни людей, ни денег, ни знаний, либо идти под вашу руку. Я выбрал второе, князь. Выбрал, пока подданные не выбрали это за меня.

Признаюсь, эта явка с повинной меня слегка обескуражила. К самим присоединениям я давно привык; озадачила прямота, с какой гордый человек продемонстрировал передо мной свою слабость. Полжизни я брал города мечом. Выяснилось, что хватает хорошей дороги и дешёвого хлеба: соседи приходят сдаваться сами и по пути жалуются на ямы. Годы трудов обернулись достатком, а достаток — товар, на который покупатели сбегаются сами. Малые княжества падали мне в руку одно за другим, как костяшки домино, не из страха перед моими полками, а оттого, что князь видел преуспевающего соседа и не желал торчать отстающим анклавом посреди чужого процветания, гниющим клочком на сытой земле.

— За этот месяц вы у меня уже не первый, Игорь Павлович, — заметил я. — Скоро в приёмной придётся раздавать номерки, как у зубного.

Трубецкой не улыбнулся, только сцепил пальцы крепче.

— Есть одна загвоздка, и вы её знаете, — нарушил молчание собеседник. — Покров зажат между вашими землями и Москвой. Князь Голицын может принять это за ваш шаг в его сторону. Мне с Москвой ссориться не с руки, да и вам, полагаю, тоже.

— Дмитрий Валерьянович мне союзник, — ответил я. — Я переговорю с ним прежде, чем мы поставим подписи.

Обещание не было пустым. Я и вправду собирался позвонить ему на днях. И всё же я отметил про себя то, чего вслух не сказал: каждое присоединение сдвигает чашу весов, и однажды Голицын, как ни ровны наши нынешние отношения, может рассудить, что сосед его сделался чересчур велик. Этот час я приближал собственными руками и понимал это трезво.

— Я принимаю ваше предложение, Игорь Павлович, — сказал я. — Условия те же, что и для князя Тюфякина. Магическая клятва верности. Землёй сядет править мой ландграф, наместник с полной хозяйственной властью, но без права передать должность по наследству. Вы остаётесь князем Покровским по титулу и по чести: почёт, голос и дворец ваши. А вся ваша земля входит в мою зону целиком, и на неё распространятся те же блага, что вас так привлекли. Через год ваши окраинные деревни и не вспомнят, каково это — ждать подмоги, не надеясь дожить до рассвета.

Трубецкой выслушал, и плечи его опали, будто с них сняли мешок, что он тащил всю дорогу до Угрюма.

— Простая арифметика, князь, — произнёс он с кривоватой усмешкой человека, что только что признал поражение, но вместо досады ощутил облегчение. — Дружить с тем, у кого Сумеречная сталь, дороги и порядок, выгоднее, чем гордо тонуть в собственной луже. Арифметику эту я давно сосчитал. Решился вот только теперь.

— Считать вы умеете, — отозвался я. — В наше время это не лишнее.

Доклад о найденном гнезде Бздыхов лежал в ярославском штабе третьи сутки, и за эти трое суток к нему прибавились только две отписки, ровные, будто их кроили одной рукой.

Разведчики наткнулись на гнездо в виде норы на самой кромке, там, где костромские угодья сходились с ярославскими по старой межевой канаве, давно заросшей ольхой. Около полусотни Трухляков и дюжины Стриг; отчётливые признаки роста. Оставленное в покое, гнездо кормится и ширится само: всякая тварь тянет жизнь из всего, до чего дотянется, а загубленная скотина и отбившийся путник через четверть часа встают такими же. Через неделю-другую полусотня обернётся сотней, и тогда деревни около канавы можно списывать заранее. Дозорные сделали ровно то, что им положено: зарисовали, выставили на карте отметку, отправили доклад наверх. Наверх означало в оба полка разом, потому что граница тут считалась спорной с незапамятных времён.

Полковник Дьяков ответил коротко: «Гнездо в костромском секторе, передаю костромичам». Полковник Златоусов ответил не длиннее: «Гнездо в пятистах метрах от ярославской межи, стало быть, забота соседей». Доклад лёг между двумя полками и остался лежать, как мяч, который никто не желает поднимать с земли.

Раньше такой рапорт ушёл бы выше, к самому князю, и мог бы там ждать своей очереди неделю, если Платонов занят чем-то весомее десятка Трухляков. Теперь над обоими полковниками сидел Синеус, и запрос замкнулся на нём.

Он был в Ярославле проездом, с очередным своим визитом, к которым местные офицеры уже привыкли относиться как к неизбежному, хоть и докучливому делу. Утром он успел обойти казармы, к полудню добрался до штаба, а на столе дежурного приметил знакомый листок с двумя отписками. Перечитал, сверился с картой, прикинул расстояния. Прикидывать особо было нечего. От ближайшего ярославского опорного пункта до канавы выходило километров девять по сносной дороге, от костромского — добрых тридцать через раскисший просёлок.

Синеус выгреб из кармана потёртую монету и пустил её гулять по костяшкам, перекидывая с пальца на палец. Думал он вовсе не про монету.

Три дня… Три чёртовых дня двое седоусых вояк пинали друг другу простейшую задачу, и за эти три дня гнездо набирало силу, а не так уж далеко от канавы в деревне спали люди, не подозревавшие, что их жизнь — заложница чужого упрямства. Рубеж, который полковники так доблестно держали, никто и не думал атаковать. Воевали они храбро и исключительно друг с другом.