Чтение онлайн

— Рельсы дороги, а вести их некуда. При нынешней раздробленности земель ни одна длинная линия не окупалась: проложишь тридцать километров и упрёшься в чужую границу. Оттого паровоз и заглох, едва народившись. Машина была недурна, да приткнуть её оказалось некуда: ни смысла, ни цели.

Я слушал, не перебивая, и вёл взглядом по чертежу, по металлической туше на рельсах.

— Я и взял ту самую старую паровозную мысль за основу, — продолжил Фишер твёрже, — да выбросил из неё котёл с углём. Тот двигатель внутреннего сгорания, о котором я уже сказал, проще паровозного котла: ему не нужны ни вода, ни угольные склады вдоль всего пути, ни кочегары у топки. Принцип же остался прежний, локомотив тянет за собой длинную вереницу вагонов по железу. В Европе и сейчас есть такие короткие пути, почти игрушечные, в пяток километров. Связывают шахту со складом, рудник с пристанью. Только ходят по ним не поезда, а самоходные тележки с двигателем, автомотрисами их зовут. Ползают туда-сюда. — Фишер снова развёл руками. — А вырастить это, сделать большим, связать рельсами не шахту со складом, а город с городом — на такое за все века никто так и не замахнулся.

Н-да… Дайте умному человеку подвал, чернила и четыре года одиночества, и он либо тронется умом, либо изобретёт железную дорогу. Фишер, судя по чертежам, успел отчасти и то и другое.

Слушая его, я думал вовсе не про окупаемость.

Я думал про человека, у которого отняли годы, заперли под землёй и едва не отняли последнее, что у него оставалось, — жену и дочь. И всё это время он чертил поезда: в подвале, при скверном свете, в стол, без малейшей надежды, что кто-нибудь однажды развернёт эти листы и охватит разумом задуманное. Поезда держали его на плаву, когда держаться было больше не за что. Я смотрел на чертёж и видел транспорт. Он, выводя те же самые линии, мечтал о чуде, которое увековечит его имя и принесёт огромную пользу людям.

А потом во мне умолкло человеческое и заговорило государево. Трамваи в Московском Бастионе я видел своими глазами, эти обтекаемые серебристые вагоны на рельсах под проводами; видел и вагонетки в собственной шахте, да только смотрел на то и на другое как на дело привычное, не давая себе труда свести их в одно. А тут сутулый рижанин разложил ту же мысль, доведённую до её логического конца, и я разом охватил весь размах.

И первым делом я понял, почему до сих пор не легло ни одной такой железной нитки. Додумывались до неё, как и сказал Манфред, многие. Беда была не в скудости ума, а в том, что под всяким, кто примеривался всерьёз, разверзалась одна и та же яма.

Раздробленность земель, на которую напирал Фишер, была лишь верхним уровнем этой ямы. Ни один купец в здравом уме не закопает состояние в полотно, чья окупаемость висит на настроении пятерых правителей разом: нынче сосед пропустил твой состав, назавтра задрал пошлину втрое или запер межу из-за пустяковой обиды. Пять князей не сговорятся, который нынче час, а тут от них требовалось столковаться о ширине колеи. Это рижанин понимал и со своего чертёжного табурета.

А глубже шло то, что открывается лишь сверху, с престола, и чего ему было не разглядеть. Безопасность добивала остальное: Бездушные разносят всё, что не охраняется, и разбитую грунтовку приведёшь в порядок за день, а рельсовый путь — вряд ли. Караулить пришлось бы каждый километр, и охрана путей встала бы дороже их самих.

Поверх лёг страх: тракты между княжествами держат в гнили не по лени, многие правители нарочно не дают им просохнуть, чтобы вражье войско вязло в распутице, ведь железная дорога перебросит чужие полки к столице за считаные часы. Расчёт по-своему здравый. Войско в распутице и впрямь увязнет, спору нет, а с ним увязнут хлеб, почта, лекарь и сам стратег, едущий на минеральные воды, о чём военные трактаты деликатно помалкивают.

Где не хватало и этого, добивала простая ненадобность: внутри крохотного удела грузопоток так скуден, что управляются и обычные грузовики. Последним рубежом стоял разрыв в умениях. Турбины, электрика, рельсы, двигатели, автомотрисы лежали по разным углам мира, у Бастионов, и те делиться не спешили: слабого проще держать в узде. Техника, выходит, давно существовала, только разобранная на куски и раскиданная по свету. Не хватало лишь одного: того, кто стянет куски воедино, и земли, на которой это можно построить.

Те самые причины, что веками держали других за горло, ко мне были неприменимы.

Раздробленность? Уже восемь княжеств под одной рукой, и маршрут от первого километра до последнего ляжет по моей земле, без чужих застав и чужих пошлин. Безопасность? Девять тысяч Стрельцов Синеуса, осуществляющих регулярное патрулирование, а при нужде сами Стрельцы сядут в те же вагоны и поедут вместе с грузом, охраняя его на ходу. Страх перед вторжением? На маршруте внутри моих земель у меня нет врагов, всё своё. Грузопоток? Сумеречная сталь, продукция Бастиона, лекарства, алхимия, оружие — туда, а хлеб, текстиль, металл — обратно; этой жилы хватит, чтобы дорога окупилась с лихвой.

Сошлось всё разом, к одному. И чертёж, который сутулый рижанин годами вынашивал, сам не зная, кому однажды его покажет, отыскал наконец и хозяина, и землю под колёса.

Яма мне не грозила, и теперь весь размах чужой идеи предстал передо мной во всём своём великолепии. Я уже считал, но не деньги, их будем считать позже. По такой железной дороге потечёт всё, на чём держится держава. Главное же, условный полк Стрельцов, что прежде неделю месил распутицу, доберётся до крупного гнезда Бездушных на другом конце княжества за считаные часы, а следом за ним пойдут припас и подмога. И вырастет всё это прямым продолжением московской диковинки, той самой, на какую у соседей ума достало только глазеть.

А ещё дорога приберёт тех, о ком пока не думает никто. Земельная реформа, которую я готовил, даст крестьянам волю, а заодно вышибет у многих изо рта кусок хлеба. Пока мужик ходил крепостным, барин давал ему надел и худо-бедно кормил. Освободи его, и тот же аристократ волен не брать вчерашнего раба в арендаторы вовсе: свободному надо платить, а лишний расход никому не мил. Часть господ попросту сгонит ненужные рты со своей земли. Тяжелее всех придётся дворовым да безземельным: они и пахать-то не умеют, только прислуживать, и податься им будет некуда. На воле окажется прорва народу, без земли, без работы и без единой причины любить новый порядок. А такая прорва идёт либо в разбой, либо в бунт, либо под чужое знамя, едва его поднимут. Дорога же глотает этих людей тысячами и возвращает их государству не озлобленным сбродом, а артелями при жалованье и деле. Так гасят бочку с порохом, пока к ней не поднесли фитиль.

Дальше шла выгода чище любого налога. Нынче груз через княжества тянут грузовые караваны и владельцы их дерут с купца три шкуры на каждом перегоне. Дорога подрежет этот промысел под корень, а фрахт и пошлины потекут не в чужой карман, а в мою казну. И Артёму Стремянникову будет где развернуться: что катится по рельсам, то на виду, то сочтено и обложено налогом. А где пролёг дешёвый и быстрый путь, там цена на всё падает разом. Соседние князья, оставшись в стороне от такой сети, начнут проигрывать в каждой сделке, и первыми взвоют не они, а их собственные купцы. Те прибегут к своему государю и станут требовать одного: пусти дорогу, договорись с владимирским соседом, иначе разорение. Рельсы сделают то, чего не добьётся ни один полк. Они без единого выстрела втянут несговорчивых под мою руку, поманив их же выгодой.

Я не обольщался: у всякой такой золотой жилы есть и оборотная сторона. Рельсовая нитка — мишень жирная и неподвижная. Значит, дорогу мало проложить, её придётся стеречь по всей длине и стеречь крепко, а иные ветки, может статься, и держать в тайне. И само строительство — не подарок. Полотно ляжет хоть и внутри моего княжества, но через чужие угодья, а это драка с собственной знатью: всякий обедневший голопузый боярин, который ещё вчера ел несолёную репу на обед и ужин, вцепится в свои земли, как клещ. Ещё бы, такая возможность заработать, содрав с князя компенсацию. Да и армия землекопов, сбитая в артели, — палка о двух концах. Обойдись с ними дурно, недоплати, и те же тысячи рук, что клали рельсы, завтра перекроют их и сядут поперёк пути.

Я разогнул спину над чертежом. Фишер вцепился в край верстака и следил за моим лицом так, как глядят на врача, который вот-вот назовёт окончательный диагноз.

Карандаш я забрал у него из пальцев. Двигатель был хорош: обычный, внутреннего сгорания, без выкрутасов, ровно такой, какой и нужен для дела, но можно было улучшить и его… Я провёл к нему рунный контур, узел за узлом. Ровно то, как я улучшал генератор в сердце нашего Бастиона. Трувор обожал такие сцепления, тонкие, как паутина, и крепкие, как плетение кольчуги. Под моей рукой они легла на бумагу сами собой.