Чтение онлайн

— Гляди, — грифель не отрывался от листа, — контур замкнутый, вот тут и тут. Даст около трети к отдаче и срежет расход. Руны я нарочно посадил на вторые роли: тягу несёт сам двигатель, на горючем, а обвязка с Эссенцией только помогает. Ты помогал калибровать Бастионный генератор, где всё держится на рунном питании, а без него мертво. Тут у меня наоборот.

Я постучал карандашом по контуру.

— Повредят тебе руны в бою, растрясёт кристалл на стыках шпал, и двигатель не сдохнет. Поползёт дальше простым тепловозом, на одной солярке. Сдаёт помалу, а не валится замертво.

Манфред смотрел на правку и молчал. Глаза за толстыми стёклами заметались: на меня, на лист, снова на меня, будто он не доверял собственным зрачкам. И пальцы его задрожали, впервые за весь разговор не от страха.

— Тепловоз, значит… — повторил я, пробуя на язык чужое слово. — Назови хоть самоваром на колёсах. Лишь бы вёз.

Фишер не понял, шучу я или нет, и на всякий случай не улыбнулся.

— Тащи всё, что есть, — карандаш вернулся в его ладонь. — Расчёты, выкладки, чертежи. Будем думать, как это всё строить…

Третьи сутки кабинет Синеуса напоминал склад трофеев, в котором никто не удосужился навести порядок. Барон Пожарский работал урывками, валясь спать на узкую койку в углу на час-другой, когда буквы начинали расплываться, и снова поднимался к столу. Стол был завален бумагой: патрульные сводки в шести разных форматах, рапорты егерей, обрывочные показания местных охотников, записанные на чём попало, его собственные заметки, набросанные за две недели объезда полков. Каждый клочок по отдельности не значил ничего. Никто и никогда не пробовал сложить их вместе. И по самой почтенной из причин: каждый полк свято верил, что общую картину держит в уме сосед.

Синеус делал именно это. Из груды разрозненных кусков он собирал то, чего прежде не существовало ни в одной из земель центральной части Содружества: единую карту угроз сразу по всем семи… восьми, чёрт возьми, княжествам, что собрались теперь под одной рукой.

«Брат, да ты прекратишь подкидывать мне работу?!» — мелькнула у него мысль, и Пожарский усмехнулся в пустом кабинете. Хродрик глотал княжество за княжеством, и каждое новое ложилось на этот самый стол лишней сотней километров границы, которую надо стеречь. У старшего брата всегда был талант осчастливить родню так, что потом не разогнёшься.

На карту ложились гнёзда, нанесённые на общую сетку, предполагаемые порталы, хотя это было больше чутьём, чем реальной информацией, миграционные маршруты тварей, прочерченные по датам нападений, и отдельно, красным, «тихие зоны» — участки, где подозрительно давно ничего не происходило.

Подобные территории были самым скверным из всего. Неопытный штабист принял бы их за добрый знак: нет нападений, значит, всё спокойно, можно перебросить людей в горячее место. Синеус знал цену такому спокойствию. Пустота в этих делах редко означала отсутствие. Куда чаще она означала, что враг не лезет в драку, потому что копит силу для рывка, и копит её тихо. То гнездо на стыке Костромы и Ярославля, что он выжег своей волей, довольно долго не было занесено ни на одну карту. Его попросту не существовало в отчётности, пока какой-то глазастый егерь не засёк тварей.

Пожарский откинулся на спинку стула, выгреб из кармана потёртую монету и пустил её гулять по костяшкам, перекидывая с пальца на палец. В это время он читал эту карту так, как не прочёл бы ни один кабинетный аналитик с дипломом и тремя помощниками, и всё благодаря знанию, которое брат Хродрика предпочёл бы не иметь. Логику Того-кто-за-Гранью он знал изнутри, как не научит ни один трактат, будучи на время сросшимся с чужой волей. Такое выжигается в душе намертво и не вытравливается уже ничем. Правду эту он держал при себе. Чужим, если спросят, хватит и версии попроще.

Закономерности проступали сами. Два гнезда на северо-западе сдвигались синхронно, шаг в шаг, неделя за неделей. Случайностью это быть не могло. Так ведут себя не две отдельные стаи, а две руки одного тела, и тело это сидело где-то посередине, в одной точке, скорее всего под управлением Жнеца. Тихая зона на северо-востоке Ярославля наливалась той самой обманчивой пустотой, какую он видел перед рывками орды в прошлой жизни. Не отсутствие тварей — концентрация.

Хуже всего читались водяные на Волге. Они расползались с двух участков, разом, и повадки их были новыми. Тысячу лет назад такого не водилось. Тварь училась, приспосабливалась к рекам, к броду, к течению, и эта способность учиться пугала Пожарского сильнее любого Кощея.

Он отложил монету и провёл пальцем по карте от одной отметки к другой, прослеживая почерк, который видел только он один. Тысячу лет назад твари пёрли тупо, на свет и на кровь, валили в лоб, дохли тысячами и не считались с потерями. Эти обходили гарнизоны и били по тому, что больнее всего, по логистике: по бродам, по складам, по дорогам, по узлам, на которых держалось снабжение. Так не ведёт себя зверьё. Так ведёт себя тот, кто учился у людей, перенимая ремесло войны у тех самых живых, которых пожирал.

И здесь к нему подступал его настоящий страх, не тот, что у прочих. Смерти Синеус не боялся, скорее наоборот; достойная гибель в бою была для него наградой, которой враг его и лишил, оставив бессмертным в чужом теле. Боялся он другого. Что враг поумнеет быстрее, чем он, Синеус, успеет научиться его останавливать. Что он снова не убережёт людей, как не уберёг тех трёхсот под Псковом, спустившихся за ним в катакомбы. Для берсерка, не дорожащего собственной шкурой, страшна не гибель, а бесполезность. Умереть с толком он был согласен хоть завтра. Была бы возможность…

Оттого он и горбатился третьи сутки над чужими каракулями, вместо того чтобы спать, как нормальные люди. Карта была ему не отчётом для начальства и не способом выслужиться перед братом-князем. Карта была попыткой обогнать врага на том единственном поле, где у Пожарского ещё оставалось преимущество. На поле, где счёт идёт не на силу удара, а на то, кто первым разглядел чужой замысел и успел подставить заслон, пока живые не превратились в очередной рапорт о потерях.

Облезлый пёс, прибившийся к казарме и пущенный им в кабинет вопреки всем уставам, заворочался под столом и положил морду барону на сапог. Синеус потрепал его за ухом, не глядя, и снова склонился над картой.

Совещание он собрал на следующее утро, не двигаясь с места. Полковники сидели по своим княжествам, от Костромы до Владимира, и съезжаться к нему всякий раз значило бы терять на дорогу дни, которых не было. Скрижаль на закрытой связи развернула разом восемь окон, в каждом — лицо командира на фоне его штаба, двое новеньких из Покрова и Коврова пока помалкивали, стараясь не отсвечивать. Карту Синеус разослал им загодя, и теперь каждый разглядывал копию у себя. Реакция вышла неоднозначной, чего он и ждал. На экранах читалось всё: от деланого равнодушия до плохо скрытого скепсиса.