Чтение онлайн

Из-под двери кабинета пробивался свет свечи. И ещё оттуда шёл звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Шёпот. Многоголосый шёпот на том самом чужом языке из записной книжки, будто за тонкой дверью говорили разом несколько человек, хотя в доме, кроме них двоих, не было ни души.

Прасковья поднялась, прошла босиком по холодным половицам и остановилась у двери, не решаясь её толкнуть. Шёпот оборвался. Разом, на полуслове, словно кто-то зажал ладонью десяток ртов. Наступила тишина, такая плотная, что Прасковья слышала собственное сердце. А потом из-за двери раздался голос мужа. Нормальный, тёплый, тот самый, который она знала двадцать лет.

— Ложись спать, дорогая. Всё хорошо.

Она постояла ещё мгновение, повернулась и вернулась в постель. Натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Сон не шёл. Она лежала в темноте и знала всем своим существом, что всё совсем не хорошо. Только не могла подобрать слов, чтобы назвать, что именно стряслось с её домом и с её мужем. Для такого слов вообще не придумали.

В Гаврилов Посад я заехал между двумя другими делами, и встретил меня уже привычный подземный гул работающего Бастиона.

Максим Арсеньев, технический директор производства, провёл меня по верхним цехам, разложив на ходу сводку. Линии шли ровно, без простоев, по всем трём направлениям, ради которых мы вообще ввязались в эту затею: лекарства, лабораторное оборудование и усиление бойцов. Я слушал внимательно, потому что цифры были хорошие, а к хорошим цифрам у меня выработалась здоровая подозрительность.

Главное, впрочем, Арсеньев изложил чисто. Александр Зарецкий, наш главный технолог, отладил процедуру усиления для чужеземных бойцов, что присылали к нам правители со всего света, до состояния часового механизма. Чужаки проходили курс, возвращались домой втрое сильнее, чем уезжали, потерь не было ни одной. Правители, по словам Максима, не верили своим глазам, получая обратно гвардейцев, которых отдавали нам обычными людьми. Майор Веремеев со своей стороны навёл такой порядок, что ни один заезжий боец не совал нос дальше отведённого ему крыла, не шнырял по техническим уровням и не подходил к местам, куда подходить не следовало. Иными словами, всё работало отменно.

— Стало быть, жалоб у тебя ко мне нет, — подытожил я, когда мы вышли из цеха в коридор, где можно было говорить, не перекрикивая станки.

— Никаких, Ваша Светлость. — Арсеньев замялся, потёр шею, и я отметил эту заминку, потому что человек он был не из тех, кто мнётся. — Есть, правда, одно… не жалоба, а так. Один из наших минских технарей, из тех, кого вы из подвалов вытащили, всё ходит и просит о встрече с вами. Уши мне прожужжал. Говорит, идея у него. Большая, говорит, идея. — Арсеньев пожал плечами, — мне не рассказывает. У нас тут после подвалов половина с большими идеями ходит. Но этот хоть моется и спит по ночам, стало быть, может, в его идее что-то и есть.

Большая идея от человека, которого четыре года продержали в подвалах Бастиона. Это могло оказаться чем угодно, от глупой блажи до самородного золота. Я давно усвоил, что отмахиваться от таких не стоит. Иные из лучших моих находок начинались ровно с такой вот заминки подчинённого.

— Веди, — сказал я.

Человека, которого привёл Арсеньев, я узнал почти сразу. Манфред Фишер, помогавший монтировать и калибровать генератор моего Бастиона. Невысокий, сутулый, он вошёл боком, будто извиняясь за то, что занимает место, и смотрел не на меня, а вниз — на собственные руки, на пол, на стол. Очки с толстыми стёклами увеличивали глаза. Пальцы пестрели вечными чернильными пятнами, которые не отмываются у тех, кто всю жизнь чертит. Редкие светлые волосы он аккуратно зачесал набок.

Фишер мял в руках свёрнутые трубкой чертежи и долго не решался заговорить. А когда заговорил, начал не с дела.

— Я хотел поблагодарить вас, — выговорил он с лёгким остзейским выговором, всё так же глядя в стол. — За семью. Жена и дочь приехали из Риги. Я не верил, что увижу их снова. Четыре года не верил. А вы… вы сдержали слово.

Я кивнул. Семьи я обещал им всем, кто пойдёт ко мне на честную службу, и обещание это вытащить из-под носа у немецких и ливонских властей оказалось делом нелёгким. Коршунов провернул его через посредников, потратив не один месяц, и я был доволен, что капитан не подвёл.

— Я же обещал, — ответил я просто. — А теперь говори, с чем пришёл. Арсеньев сказал, у тебя идея.

Фишер сжал свои чертежи ещё крепче и не развернул. Я видел, как ему трудно. Человек явно слишком долго рисовал что-то в стол, для себя, потому что больше было не для кого, и отвык от мысли, что его станут слушать.

— Покажи, — сказал я мягче.

Он разложил листы на ближайшем верстаке, разгладил ладонью загибающиеся углы. Я склонился над ними. Две параллельные полосы, уложенные на поперечные брусья, я узнал сразу: точь-в-точь такие рельсы со шпалами тянулись у меня в шахте Сумеречной стали, и по ним рудокопы гоняли вагонетки с породой. Закраины на колёсах, не дающие сойти с пути, тоже были знакомы. А вот то, что стояло на этих рельсах, в шахте я не встречал. Громоздкая металлическая туша, и внутри неё угадывался двигатель. Вычерчено всё было с той дотошностью, какая бывает у человека, рисовавшего одно и то же годами, оттачивая каждый узел и каждую заклёпку, потому что чертёж был единственным окном из его подвала.

— Рельсы и вагонетки мне знакомы, такие у меня в шахте лежат, — озвучил я, постучав пальцем по чертежу. — А вот это что за зверь? У меня вагонетки катают по рельсам руками да лошадьми.

— В этом вся соль, Ваша Светлость, — Фишер заговорил, и голос его, поначалу тихий, начал твердеть. — Это тягач. Я называю его тепловоз.

Слово он произнёс и тут же пояснил, видя, что оно мне ничего не говорит.

— Самоходная машина с двигателем внутреннего сгорания внутри, как у грузовика. Она идёт по рельсам сама и тянет за собой не одну вагонетку, а длинную сцепку из больших вагонеток. Я называю их «Wagen», э-э, «Вагоны». А всё вместе… «обоз»?.. — он задумчиво потёр кончик носа. Вот, только обоз без лошадей и по железу. Хм, караван?.. Нет, тоже не подходит. Как у вас зовут торжественный выезд — длинную череду повозок? Свадебный поезд, кажется?.. Вот, «поезд»! Только этот возит не невесту, а руду и полки от города до города.

Я молчал, прикидывая. Мысль была проста, оттого её и оказалось непросто ухватить целиком. Вагонетки в шахте я видел тысячу раз и ни разу не задумался, что выйдет, если такой путь вытянуть на сотни километров, а вместо лошади поставить тянуть состав машину.

— Велик ли прок от железа на таком большом отрезке? — спросил я. — Грунтовка или даже шоссе под обычный грузовик обходится дешевле.

— Положить рельсы и впрямь дороже грунтовки, Ваша Светлость, зато возить по ним дешевле некуда, — отозвался Фишер, и уверенности в нём прибавилось. — По гладкому железу катить во много раз легче, чем по грунту, оттого и груз идёт несравнимо больший. Я видел ваши тракты, пока мы ехали сюла. Грузовик тащит от трёх до двадцати тонн полтора дня и жрёт горючее, требуя ремонта, а также еды и гостиницы для водителей и охраны. А одна такая сцепка по рельсам увезёт триста тонн за четыре часа. Разница не в разы, а на порядок.

Он перевёл дух и добавил тише:

— Это ведь не первый мой чертёж. Я рисовал такие давно, годами. Бирман называл это мечтой без адресата, — застенчиво пробормотал собеседник.

Затем осмелел и заговорил быстрее, увлечённо.

— Окупаемость такой линии — два-три года. А если мыслить шире… — Манфред выпрямился, впервые подняв на меня глаза. — Не одна линия. Сеть. Рельсовые пути, что свяжут крупнейшие города. Тягач тянет за собой длинный поезд вагонов, и по ним текут товары и люди. Не нужны больше грузовые конвои с их грабительскими ценами, не нужны недели в дороге. Скорость и отдача вырастают так, что нынешние перевозки начинают казаться телегой рядом с корветом.

— Откуда взял? — спросил я. — Сам додумался или подсмотрел где?

— И то, и то. — Он чуть улыбнулся, неловко. — Сама мысль о локомотиве, о тягаче, что катит состав по рельсам, стара, Ваша Светлость. Её придумывали задолго до меня и не единожды. Самый первый её вид — паровоз. Котёл, топка, пар вместо двигателя. За паровозы брались в разные века, чертили, строили опытные машины, кое-где пускали их по коротким заводским веткам. И всякий раз дело глохло.

Он качнул головой и развёл руками.