Чтение онлайн

– Друг з-закатных плясунов и х-холоднокровок, – Робин закашлялся кровью, от его внутренностей на резком холоде ввалил пар. – Они правы, де Леон. Ты самый настоящий предатель.

– Если бы это было правдой, младокровка, – сказал я, – я бы сейчас целовал твой холодеющий труп, а не желал тебе доброй ночи.

Я ударил Робина кандалами по голове, и он потерял сознание. На всякий случай я врезал ему еще раз, стащил с него сапоги, подхватил свой бандольер и припасы. Оглядев площадку вокруг костра, я с болью в сердце понял, что Ксавьер унес Пьющую Пепел – и не было никакого способа вернуть ее, не напав. Но Феба уже стояла у лошадей, оседлав кобылу Валии, и шипела сквозь окровавленные зубы:

– Давай пошевеливай быстрее своей задницей!

Поэтому вместо Пьющей Пепел я схватил двуручный меч Робина и заковылял через поляну к Аржену. Если бы у меня было поменьше жалости и побольше мозгов, я бы зарезал других лошадей, так они бы не смогли нас преследовать. Но чтобы убивать беспомощных тварей, историк, нужно стать совсем долбанутым мудаком. И хотя я, безусловно, мудак, все же не настолько долбанутый. Шлепнув их по задницам, я закричал, чтобы они разбежались. Взобравшись на Аржена, я окинул взглядом закатную плясунью – укутанная в изумрудный, залитая красным, глаза цвета расплавленного золота.

– Ты, черт возьми, что-то подзадержалась.

Она изумленно уставилась на меня.

– Я надеялась услышать другие слова, которые ты так лю…

– Благодарю вас, мадемуазель. – Я приподнял воображаемую шляпу. – За то, что спасли мою жалкую задницу. В очередной раз.

Она усмехнулась, вцепившись когтями в гриву своей лошади. И затем мы помчались в чащу под крики моих похитителей. Ночь была черна как смоль и холодна как зимосерд, но глаза бледнокровки и закатной плясуньи все равно могли разглядеть путь в этом мраке. Мы направляли наших скакунов через коряги и заросли ежевики быстрее, чем это удалось бы обычным людям.

Инквизиторша и ее отряд не смогли бы преследовать нас пешком, но я лучше других знал, как далеко пойдет угодник-среброносец, чтобы настичь свою жертву, а их у нас за спиной было трое. Так мы ехали до наступления следующих сумерек и, наконец, в изнеможении остановились возле высокого искривленного дуба. Несколько десятилетий назад молния ударила его прямо в чрево, расколов ствол и образовав дупло в виде сердца. Я развел внутри небольшой костер, и мы прижались друг к другу, пока нас мягко окутывала ночь, погружая в глубокую тьму.

Я прислушался, не преследуют ли нас, но услышал только завывания ветра.

– Должен вам признаться, это был довольно хитрый трюк, мадемуазель, – усмехнулся я, покачав головой. – Даже я боялся отойти, чтобы пописать в одиночестве.

– В наших владениях, где царствуют Матери-Луны, мы всегда так поступаем, – улыбнулась Феба. – Выпроваживаем незнакомцев, которые подходят слишком близко к нашим землям. Когда мы были маленькими, мы так играли.

– Играли?

– Ага. – Она кивнула, и в ее диковинных глазах заплясали отблески огня. – Когда мне было восемь, мы нашли поселение у подножия Банн-Фигеал. То были миссионеры, пытающиеся донести свою Единую Веру до язычников, представляешь? К тому времени, когда мы закончили забавляться с ними, они решили, что их козы дают кровь вместо молока, а в хлеву живет дьявол, который по ночам уговаривает их женщин согрешить. – Феба рассмеялась, и ее смех прозвучал дико и резко. – Они сбежали обратно в Дун-Фас, бросив все, кроме одежды, которая на них была.

– И это ты называешь забавой? – усмехнулся я. – А какое у тебя было детство?

Ее улыбка погасла, а голос стал тихим и мягким.

– У моего народа есть обычай. Когда ребенку исполняется двенадцать, старшая родственница по женской линии дарит ему семечко. Дуба или вяза. Сосны или березы.

Феба указала на украшенное тиснением кожаное ожерелье у себя на шее, и я заметил маленькое коричневое семечко сосны в окружении узоров-узелков.

– И зачем? – спросил я. – На удачу?

– Ты надеваешь его, собираясь в бой. Чтобы из почвы, где ты умрешь, могло что-то вырасти. Ты спрашиваешь, какое у меня было детство? – Феба пожала плечами, встретившись со мной взглядом. – Короткое, угодник.

Я немного поразмыслил над этим, изучая шрам, пересекающий ее щеку.

– А как ты меня нашла? И почему… – вздохнул я. – Почему ты вернулась?

– Пять лошадей и два десятка людей не так уж сложно выследить. Что же касается второго… – Она склонила голову набок, глядя в огонь, и я понял, что молчание будет единственным ответом, который я получу. Полагаю, это и не имело значения – важен лишь тот факт, что она вообще вернулась. Но было так странно: женщина, к которой я привык относиться как к врагу, спасла меня от мужчин, которых я всегда считал друзьями. Это чудовище стало моей спасительницей.

Мы погрузились в молчание, борясь с тихими мыслями. Ночь была морозной, но в наше убежище в дубе не задувало, а огонь горел почти так же ярко, как воспоминание о Фебе в моей постели.

– Та ночь… – начал я.

– Не завязывай себя в узел, – вздохнула она. – И избавь меня от этой гребаной пытки. Я повела себя как дура, а ты как мудак. Давай на этом остановимся, а?

Между нами был всего лишь фут, но мне казалось, будто тысяча миль. И все же я снял перчатку и осторожно, чтобы не коснуться серебром ее кожи, накрыл ее руку своей.

– Ты не дура, Феба а Дуннсар. Ты – львица.

Она искоса взглянула на меня, сидя в нашем маленьком кругу из двух человек. И хотя взгляд у нее был твердым, как железо, губы изогнулись в улыбке. Я кивнул на чернила, оплетающие палец, точно обручальное кольцо.

– Кем был твой лев?

Феба моргнула, как будто вообще не ожидала услышать от меня такой вопрос. Задержала дыхание на десять долгих ударов моего сердца, но все же ответила:

– Его звали Коннор.

– А как вы познакомились?

И снова ей потребовалось некоторое время. Я распознал это нежелание – такое же я всегда замечал у себя. Если у тебя забирают того, кого ты любишь, воспоминания о нем – это все, что у тебя остается. И когда ты делишься с кем-то этими воспоминаниями, тебе может показаться, что они больше… не твои. Будто ты отдаешь частичку всего этого, а заодно и частичку человека, которого потерял.

– А мы с ним и не знакомились, – наконец вздохнула она. – Мы встретились в нашу первую брачную ночь.

Я удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал.

– Знаю, вы, жители низин, распускаете небылицы, что мы, во владениях Лун, воруем шкуры людей и зверей. Считаете нас колдуньями и ведьмами плоти. Но благословение Фиан – дар танцевать на закате – передается по наследству. Дело в том, что этот дар никогда не приживется в ребенке, пока не умрет его родитель. Таким образом Матери-Луны и Отец-Земля поддерживают равновесие. У моей мамы был дар. Она была Риган-Мор из Дуннсаров. Воительница. Твердая, как гвоздь для крышки гроба. Богиня. И она умела сражаться. «Горите ярко, – говорила она нам с сестрой. – Горите недолго. Но горите». Она привела наш клан к победе в шести войнах. – Закатная плясунья вздохнула. – Но проиграла в седьмой. Ее убили в битве при озере Шиор, когда мне было девятнадцать. Ангисс а Баренн, волк, убивший ее, до сих пор носит ее шкуру как трофей.