Чтение онлайн

Тем не менее законопроект о мятеже привел республиканцев в изумление. Одно дело — репрессии против иностранцев, совсем другое — против собственных граждан. Но радикальные федералисты, такие как Роберт Гудлоу Харпер, считали, что некоторые граждане стали столь же опасны, как и иностранцы. «Существует, — говорил он, — внутренний — как мне его назвать? — заговор, фракция, вступившая в союз с иностранной державой, чтобы совершить революцию или подчинить себе эту страну оружием этой иностранной державы». Призывы республиканцев к гражданам противостоять этому законодательству только подтвердили опасения федералистов о «заразе французской мании». По словам Гаррисона Грея Отиса, повсюду были доказательства «необходимости очистить страну от источников загрязнения». [641]

Конгрессмены-федералисты казались почти демоническими по накалу страстей. Даже Гамильтон был встревожен поспешной энергией, с которой федералисты в Конгрессе действовали. Не спешите, — призвал он. «Давайте не будем устанавливать тиранию. Энергия сильно отличается от насилия». Доведя дело до крайности, предупреждал он, федералисты в Конгрессе могут в итоге усилить республиканцев. [642]

По иронии судьбы, Акт о подстрекательстве был фактически либерализацией общего закона о подстрекательстве к клевете, который продолжал действовать в судах штатов. Согласно новому федеральному закону, который напоминал либеральный аргумент, использованный адвокатом Зенгера, истинность сказанного или опубликованного могла быть признана в качестве защиты, а присяжные могли решать не только факты дела (опубликовал ли такой-то и такой-то эту статью?), но и закон; другими словами, присяжные могли решать, виновен или невиновен подсудимый в том, что написал что-то клеветническое и подстрекательское. В американском общем праве не допускалась ни правда в качестве защиты, ни решение присяжных по закону. Более того, некоторые федералисты считали, что национальному правительству даже не нужен закон для наказания за клевету; они утверждали, что общее право преступлений действует в федеральных судах и может быть использовано для преследования за клевету.

Однако, несмотря на эти либеральные элементы, законопроект прошел Палату представителей лишь сорока четырьмя голосами против сорока одного. Срок его действия истекал 3 марта 1801 года, за день до окончания правления Адамса. Каким бы катастрофическим ни оказался этот закон для репутации федералистов, в то время многим из них он казался необходимым для защиты страны.

ЕЩЁ ДО ПРИНЯТИЯ ЗАКОНА о дружбе с иностранцами обеспокоенные французы, в том числе известный французский философ Константин Франсуа Шассебоф, граф де Вольней, готовились покинуть страну и уехать во Францию. После принятия закона более десятка кораблей отплыли во Францию или на Сен-Домингю. За многими, кто не бежал из страны, следил сверхподозрительный государственный секретарь Тимоти Пикеринг. Когда Медерик Луи Эли Моро де Сент-Мери, беженец времен Террора, который в 1794 году открыл книжный магазин в Филадельфии, спросил, почему он попал в список президента для депортации, ему ответили, что президент Адамс сказал ему прямо: «Ничего особенного, но он слишком француз». [643] В конце концов, из-за того, что так много иностранцев уехало до вступления закона в силу, а также из-за строгой интерпретации закона президентом, федералистское правительство так и не депортировало ни одного иностранца под эгидой Закона об иностранцах.

Совсем другая история произошла с Законом о подстрекательстве. Правительство арестовало двадцать пять человек и предъявило семнадцать обвинений в подстрекательстве к клевете республиканским журналистам и редакторам (четырнадцать — по самому Закону о подстрекательстве), из которых десять были осуждены и наказаны. Федералисты так боялись профранцузской деятельности пятой колонны республиканских редакторов, что даже не стали дожидаться принятия закона. За три недели до того, как президент Адамс подписал закон о подстрекательстве, правительство арестовало Бенджамина Франклина Баче, обвинив его в подстрекательстве к клевете в соответствии с обычным правом. Напрасно адвокаты Бэша доказывали окружному судье Ричарду Питерсу, что общий закон о преступлениях не действует в федеральных судах. Судья Питерс считал иначе и назначил залог в две тысячи долларов, но Баче умер от желтой лихорадки в сентябре 1798 года, так и не дождавшись суда.

Федералисты, опять же под ревностным руководством государственного секретаря Пикеринга, принялись за других ведущих редакторов республиканских газет. Трое из осужденных были беженцами от британских репрессий 1790-х годов — Томас Купер, английский юрист и ученый, обратившийся к журналистике в конце 1790-х годов; Джеймс Каллендер, шотландский радикал, раздувший дело Рейнольдса против Гамильтона; и Уильям Дуэйн, издатель американского происхождения, но ирландского происхождения, который возглавил «Аврору» после внезапной смерти Баче в 1798 году. Суд над Купером проходил в Филадельфии перед судьей Верховного суда Сэмюэлем Чейзом. В своём обращении к присяжным Чейз изложил аргументы федералистов в пользу закона о подстрекательстве. «Если человек пытается разрушить доверие народа к своим офицерам, верховному судье и законодательному органу, — заявил Чейз, — он фактически подрывает основу правительства». Купер был признан виновным, оштрафован на четыреста долларов и приговорен к шести месяцам заключения в местной тюрьме. [644]

Чейз был ещё более злопамятен в суде над Каллендером, издеваясь над адвокатами и запрещая им вызывать свидетелей. И снова присяжные признали Каллендера виновным, а Чейз оштрафовал его на двести долларов и приговорил к девяти месяцам тюрьмы. Самый суровый приговор по закону о подстрекательстве был вынесен Дэвиду Брауну, полуграмотному простолюдину и странствующему политическому агитатору, который объехал более восьмидесяти городов Массачусетса, выступая с лекциями против федералистов. Браун обращался к средним и низшим слоям «фермеров, механиков и рабочих» и подчеркивал «борьбу между трудящейся частью общества и теми ленивыми негодяями», которым не приходится зарабатывать на жизнь трудом.

Осенью 1798 года Браун забрел в Дедхэм, штат Массачусетс, родной город архи-федералиста Фишера Эймса, который описал Брауна как «бродячего оборванца», «странствующего апостола смуты», произносящего речи, «рассказывающие всем о грехах и безобразиях правительства». Речи Брауна, очевидно, подтолкнули республиканцев в городе к установке столба свободы с надписью, осуждающей федералистов и их действия. Федералисты были возмущены, назвав столб свободы «местом сбора мятежников и гражданской войны», и приказали арестовать Брауна и Бенджамина Фэрбенкса, очень солидного жителя города, и судить их за мятеж под председательством помощника судьи Сэмюэля Чейза. Оба обвиняемых признали себя виновными. Чейз, который становился все более печально известным за свою пристрастность к федералистам, отпустил Фэрбенкса со штрафом в пять долларов и шестью часами тюремного заключения, но поскольку Браун «пытался подстрекать неосведомленную часть общества», Чейз приговорил его к восемнадцати месяцам тюремного заключения и штрафу в 480 долларов — чрезвычайное наказание, которое стало мерой опасений федералистов, по словам Эймса, «склонности демократии к анархии». [645]

Администрация федералистов также предъявила обвинения Мэтью Лайону и Джедедайе Пеку. Лайон был фактически первым человеком, которого привлекли к суду за нарушение Закона о подстрекательстве. Но его осуждение и наказание (четыре месяца тюрьмы и штраф в тысячу долларов) обернулись против него и превратили Лайона в республиканского мученика. Из тюремной камеры Лайон не только продолжал писать от имени республиканцев, но и провел успешную кампанию по переизбранию в Конгресс, став первым заключенным в американской истории.

У правительства возникли новые проблемы с Пеком. Судья Купер в округе Отсего арестовал Пека за распространение петиций против законов об иностранцах и подстрекательстве к мятежу и в кандалах доставил его в Нью-Йорк для суда. Но когда правительство поняло, что преследование этого ветерана Революционной войны только усилит позиции республиканцев в его нью-йоркском округе, оно прекратило дело.

Краткосрочный успех закона о подстрекательстве федералистов, закрывшего несколько республиканских газет, едва ли оправдывал долгосрочные последствия действий правительства. Редакторы-республиканцы не пали духом; более того, в период с 1798 по 1800 год количество новых республиканских газет резко возросло. Как печатники все больше воспринимали себя как политических профессионалов, зарабатывающих на жизнь политикой, так и многие федералисты неохотно осознавали, что подстрекательская клевета — очень слабое политическое оружие для подавления фракций в том демократическом обществе, в которое быстро превращалась Америка, по крайней мере, её северные районы. [646]

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, изгнание иностранцев и пресечение потоков грязной писанины были лишь частью большой программы федералистов по спасению Республики от бедствий якобинизма. Оставалось ещё то, что многие федералисты считали вероятностью вторжения французской армии в Соединенные Штаты. Под этой угрозой вторжения Конгресс начал укреплять вооруженные силы страны. Он ввел новые налоги на землю, дома и рабов. В дополнение к наращиванию военно-морского флота он санкционировал резкое расширение военного ведомства. Наконец-то многие федералисты поверили, что у них появится постоянная армия, о которой они так долго мечтали. Без армии, считали они, Соединенные Штаты едва ли смогут претендовать на звание современной нации: им будет недоставать самого важного атрибута современного государства — способности вести войну. Некоторые федералисты даже полагали, что эта армия может быть с пользой использована не только против французов.

После подавления восстания виски страна в 1796 году остановилась на армии мирного времени численностью около трех тысяч человек. Хотя эта регулярная армия была всего лишь констеблем, размещенным в фортах на границе, даже она вызывала тревогу у многих американцев, опасавшихся любого подобия «постоянной армии». Большинство республиканцев считали, что ополченцы штатов более чем способны справиться с любыми военными кризисами. Война порождала армии, долги, налоги, покровительство и раздутую исполнительную власть, а это, по словам Джеймса Мэдисона, «известные инструменты для подчинения многих господству немногих». [647] Лучший способ избежать войны — не наращивать вооруженные силы страны; это лишь сделает войну неизбежной. Вместо этого нация должна вести переговоры, избегать провокаций и искать мирные альтернативы войне.