Чтение онлайн

Поскольку президент Адамс выражал явное отсутствие энтузиазма по поводу всего проекта, организация армии не прошла гладко. В ноябре 1798 года Гамильтон встретился с Вашингтоном и Пинкни в Филадельфии, чтобы назначить офицеров и набрать войска. Поскольку армия предназначалась не только для противостояния французам, но и, предположительно, для подавления внутренних мятежей и даже политической оппозиции, офицеры должны были быть одновременно талантливыми и скрупулезно федералистскими; поэтому процесс назначения шёл медленно. Субординация была запутанной, Гамильтон отдавал приказы своему мнимому начальнику, военному секретарю, а набор и снабжение солдат страдали от задержек и неразберихи, Гамильтон препирался по самым пустяковым мелочам, включая то, как должны быть застегнуты шляпы солдат. Что ещё более тревожно, готовность Вашингтона участвовать в создании армии начала остывать; в конце концов бывший президент отказался от проекта и вернулся в Маунт-Вернон, основательно разочаровавшись в происходящем в стране. К тому времени, когда Новая армия была распущена в мае 1800 года, она превратилась в посмешище.

ЕЩЁ ДО ПРИНЯТИЯ ЗАКОНОВ об иностранцах и подстрекательстве к мятежу некоторые южные республиканцы думали о том, как защитить свободу и секционные интересы Юга от растущей власти национального правительства. Весной 1798 года Джон Тейлор, который быстро становился совестью республиканской партии, написал Монро и Джефферсону о своих опасениях. Если не остановить федералистов, говорил Тейлор, «южные штаты потеряют свои капиталы и торговлю, и… Америка обречена на войну, постоянные армии и деспотичное налогообложение». Тейлор даже поднял вопрос о том, что некоторые южные штаты могут выйти из состава Союза. В ответ Джефферсон попытался успокоить Тейлора. Господство федералистов было неестественным и временным. «Немного терпения, — писал Джефферсон в своём знаменитом письме от 4 июня 1798 года, — и мы увидим, как царствование ведьм пройдет, их чары будут сняты, а народ обретет истинное зрение и вернёт своё правительство к его истинным принципам». [661]

Однако после принятия летом 1798 года Закона об иностранцах и подстрекательстве к мятежу Джефферсон изменил свою точку зрения, тем более что он видел, как федералисты прибегают к всевозможным коварным приёмам, чтобы поддержать свою популярность. Обычно сангвинический вице-президент впал в отчаяние. Он думал, что если эти законы будут приняты американским народом, то Конгресс в следующий раз разрешит президенту служить пожизненно, что станет первым шагом к тому, чтобы сделать этот пост наследственным, а затем учредит пожизненное членство в Сенате. Некоторые федералисты, по его мнению, даже хотели восстановить власть Георга III над американским народом. Он считал, что нападение федералистов на свободу прессы было прелюдией к нападению на свободу религии; отрицание свободы прессы «давало духовенству очень приятную надежду на установление определенной формы христианства в США». С некоторым основанием он даже опасался, что «наш Буонапарте» Гамильтон с новой армией может вторгнуться в Виргинию, чтобы подавить инакомыслие. [662] На самом деле республиканцы в целом были напуганы тем, что они называли движением федералистов к монархии и войне с Францией, так же как федералисты были напуганы тем, что они называли радикальными усилиями республиканцев по сотрудничеству в переносе Французской революции в Америку.

Федералисты и республиканцы имели законные основания для своих опасений, но их крайняя партийность расколола страну сильнее, чем когда-либо с 1776 года. Федералистская газета в Виргинии предсказывала «окончательный призыв к оружию со стороны двух великих партий». Республиканец Уильям Бранч Джайлс из Виргинии надеялся «увидеть отделение этого штата от Всеобщего союза». [663]

Поскольку Конгресс находился под контролем федералистов, вице-президент и республиканцы Юга и Севера считали, что федеральное правительство фактически превратилось в «иностранную юрисдикцию», и стали обращаться к штатам как к лучшему средству противостояния тирании федералистов. Хотя Джефферсон считал, что федеральное правительство стало «более произвольным и поглотило больше общественной свободы, чем даже английское», он полагал, что «правительства наших штатов — самые лучшие в мире, без исключения и сравнения». [664] В штатов можно было найти целостность и решение проблем Америки.

Мэдисону, который с 1797 года находился в отставке в Конгрессе, было предложено баллотироваться в законодательное собрание Виргинии. Как сказал один республиканец Джеймсу Монро, «сейчас очень важно, и с каждым днём будет все важнее, обратить особое внимание на законодательные органы штатов и провести в них людей, пользующихся уважением». До того как Мэдисон занял пост в законодательном собрании Виргинии в 1799 году, он и Джефферсон считали, что должны что-то предпринять для борьбы с действиями федералистов. Считая, по словам Мэдисона, что федералисты стремятся создать консолидированное правительство и «превратить нынешнюю республиканскую систему Соединенных Штатов в абсолютную или, в лучшем случае, смешанную монархию», два лидера республиканцев втихомолку задумали использовать законодательные органы штатов в качестве наиболее эффективного инструмента борьбы с конституционностью законов об иностранцах и подстрекательстве к мятежу. Поскольку они намеревались изложить радикальные конституционные идеи о природе Союза, они хотели, чтобы их авторство оставалось неизвестным, кроме тех, кто будет представлять их законодательные резолюции. Хотя в 1798 году Мэдисон и Джефферсон не думали в первую очередь о защите рабства, их идеи — «дух 98-го года» — несомненно, заложили основу для доктрин нуллификации и прав штатов, которые позже использовались для защиты рабства и самобытности Юга в период, предшествовавший Гражданской войне. [665]

В своём проекте резолюции штатов, который предназначался для законодательного собрания Виргинии, но вместо этого попал в законодательное собрание Кентукки, Джефферсон описал Конституцию как «договор» между несколькими штатами, в котором каждый штат оставляет за собой право объявлять акты федерального правительства, превышающие делегированные ему полномочия, в данном случае законы об иностранцах и подстрекательстве, «недействительными и не имеющими силы» в пределах юрисдикции этого штата. Джефферсон назвал это средство защиты от неправомерных действий федерального правительства «нуллификацией», но, к счастью для его последующей репутации, законодательное собрание Кентукки удалило этот провокационный термин, когда приняло проект Джефферсона в ряде постановлений, изданных в ноябре 1798 года. [666]

Резолюции, подготовленные Мэдисоном и опубликованные законодательным собранием Виргинии в декабре 1798 года, были несколько менее радикальными, чем у Джефферсона, особенно в том, что касается концепции договора как следствия коллективных действий людей в каждом штате; похоже, Мэдисон рассматривал свои резолюции скорее как протесты, чем как акты аннулирования. В частности, он возражал против идеи Джефферсона о том, что законодательное собрание штата может объявить неконституционные акты недействительными. «Ты когда-нибудь тщательно обдумывал различие между властью штата и властью законодательного органа в вопросах, касающихся федерального пакта?» — спрашивал Мэдисон своего друга. Поскольку Мэдисон считал, что штат, под которым он подразумевал сам народ, является «высшим судьей нарушений», законодательному органу не пристало осуществлять такие полномочия; они должны принадлежать конституционному конвенту, поскольку именно он «является органом, с помощью которого был заключен договор». В отличие от Джефферсона, который в 1787–1788 годах находился за пределами страны, Мэдисон присутствовал при её создании и никогда не забывал, что Конституция ратифицируется конвентами штатов, а не законодательными собраниями штатов. В Америке, в отличие от Англии, по его словам, «народ, а не правительство, обладает абсолютным суверенитетом. Законодательная власть, как и исполнительная, ограничена… Таким образом, в Соединенных Штатах великие и основные права народа защищены от амбиций как законодательной, так и исполнительной власти». [667]

Законодательные собрания Кентукки и Виргинии призвали другие штаты присоединиться к ним и объявить законы об иностранцах и подстрекателях неконституционными, но ни одно из остальных четырнадцати законодательных собраний штатов не последовало за ними. [668] Хотя четыре южных штата вообще не предприняли никаких действий, девять северных штатов решительно отвергли резолюции, большинство из них заявили, что судебные органы, а не законодательные собрания штатов, являются надлежащим органом для определения конституционности актов Конгресса. К августу 1799 года Джефферсон подумывал о ещё более радикальных мерах. Если народ в ближайшее время не изменит направление и тон деятельности национального правительства, говорил он Мэдисону, Виргиния и Кентукки должны «отделиться от союза, который мы так ценим, вместо того чтобы отказаться от прав на самоуправление, которые мы сохранили за собой и в которых только мы видим свободу». [669] Хотя отделение открыто обсуждалось, ни Джефферсон, ни Мэдисон не были готовы выступить за применение силы для его осуществления.

Вместо этого лидеры республиканцев стремились к тому, чтобы законодательные органы Кентукки и Виргинии ответили на возражения других штатов и подтвердили настроения, заложенные в первоначальных резолюциях. По совету Джефферсона законодательное собрание Кентукки в ноябре 1799 года повторило своё несогласие с законами об иностранцах и подстрекательстве к мятежу и объявило «законным средством защиты от этих актов их аннулирование штатами». [670] Даже с учетом этого провокационного слова, решение законодательного органа было гораздо более примирительным и гораздо менее экстремальным, чем сепаратистские взгляды, которые Джефферсон высказывал в письмах несколькими месяцами ранее.

Со своей стороны, 7 января 1800 года Мэдисон опубликовал примечательный доклад комитета ассамблее Виргинии, в котором он защищал принятые ранее резолюции и предупреждал, что планы федералистов по консолидации «превратят республиканскую систему Соединенных Штатов в монархию». Если федеральное правительство распространит свою власть на все предметы, подпадающие под понятие «общее благосостояние», то дискреционные и патронажные полномочия исполнительной власти значительно расширятся; это, в свою очередь, приведет к коварным попыткам главного судьи манипулировать своим повторным избранием или к все более коррумпированным и жестоким выборам, вплоть до того, что «сам голос общественности может потребовать наследственной преемственности вместо выборной». Помимо опровержения утверждения федералистов о том, что в федеральных судах действует общее право — «закон огромного объема и сложности, охватывающий почти все возможные предметы законодательства», — Мэдисон привел убедительные аргументы в пользу строгого толкования Конституции, особенно её статьи о «необходимом и надлежащем», которую так эффективно использовал Гамильтон.

Наконец, он предложил блестящую защиту свобод, описанных в Первой поправке, особенно свободы прессы. Выборные республиканские правительства, ответственные перед народом, требуют, по словам Мэдисона, «большей свободы враждебности», чем наследственные монархии. Это означало «иную степень свободы в использовании прессы»; действительно, несмотря на избыток злословия и клеветы, народные правительства нуждались в газетах для «агитации достоинств и мер государственных людей». «…Только прессе, как бы она ни была изрезана злоупотреблениями, — заключил он, — мир обязан всеми победами, которые одержали разум и человечность над заблуждениями и угнетением». [671]