Чтение онлайн

НЕОЖИДАННО НЕСКОЛЬКО СОБЫТИЙ помогли успокоить эту страшную и бешеную атмосферу. Военно-морская победа британского адмирала Горацио Нельсона над французами в битве при Ниле в октябре 1798 года по сути уничтожила возможность французского вторжения в Англию или Америку. С исчезновением угрозы французского вторжения федералисты потеряли большую часть обоснования своей программы. Но ещё более важным для снижения ощущения кризиса стал смелый и мужественный, но странный поступок президента Джона Адамса.

Президентство Адамса было чрезвычайно противоречивым, и Адамс никогда не руководил своим кабинетом, не говоря уже о правительстве. Более того, многим казалось, что он убегает от проблем столицы в Филадельфии, проводя все больше времени в своём доме в Куинси, штат Массачусетс. Этот невысокий, крепкий и чувствительный человек был слишком честным, импульсивным и вспыльчивым, чтобы справиться с растущими разногласиями среди федералистов из-за возвышения Гамильтона и наращивания военной мощи. Несмотря на всю важность, которую его политическая теория придавала исполнительной власти в сбалансированном правительстве, он был плохо приспособлен к тому, чтобы стать преемником Вашингтона на посту президента. Он мало разделял гамильтоновскую мечту о превращении Соединенных Штатов в государство европейского типа с огромной бюрократией и массивной армией, способной вести войну; более того, Адамс был автором типового договора 1776 года, и его идеи о внешней политике и войне были ближе к Джефферсону, чем к Гамильтону. Адамс, безусловно, не обладал личными талантами Бенджамина Франклина, необходимыми для того, чтобы справиться с окружавшими его напряженными, мешающими друг другу людьми. Но он был умен и патриотичен, и он все больше чувствовал, что должен что-то сделать, чтобы положить конец кризису.

В ноябре 1798 года он вернулся в Филадельфию из одного из своих долгих отпусков в Куинси, решив раз и навсегда взять на себя руководство администрацией. Зная о грандиозных военных амбициях и махинациях Гамильтона и узнав из различных источников, что французское правительство наконец-то готово пойти на соглашение с Соединенными Штатами, Адамс решил, не советуясь ни с кем, включая свой собственный кабинет, отправить во Францию новую миссию. 18 февраля 1799 года он сообщил Конгрессу, что назначил Уильяма Ванса Мюррея полномочным послом для заключения мира с Францией. Хотя Мюррей был бывшим конгрессменом-федералистом от Мэриленда, а в настоящее время — послом Батавской республики, он не был крупной фигурой среди федералистов; но Адамс знал и любил его в Лондоне в 1780-х годах, и для Адамса этого было достаточно. В целом это было странное поведение для президента.

Большинство федералистов были ошеломлены поступком Адамса. В то время как многие кипели от «удивления, возмущения, горя и отвращения», другие считали, что президент сошел с ума. [672] Под огромным давлением со стороны высших федералистов, включая встречи, которые заканчивались недостойными криками, Адамс был вынужден пойти на некоторые уступки. Он согласился добавить к Мюррею ещё двух посланников — главного судью Оливера Эллсворта и Уильяма Дэви, губернатора Северной Каролины, — и отложить отправку миссии до тех пор, пока французы не дадут гарантии, что она будет принята, что они и сделали в августе 1799 года. Тем временем в конце февраля 1799 года Конгресс объявил перерыв, так и не увеличив численность армии, и Адамс вернулся домой в Куинси, где в течение следующих семи месяцев пребывал в гневном уединении.

Высшие федералисты во главе с государственным секретарем Пикерингом были в ярости. Разрушив все свои планы относительно армии и подавления республиканцев, они задумали сорвать миссию во Францию. Только когда новый министр военно-морского флота Бенджамин Стоддард, не входивший в банду Гамильтона, предупредил Адамса о «хитрых, коварных людях» в кабинете, работающих против него, угрюмый и раздражительный президент неохотно вернулся в столицу. В октябре 1799 года Гамильтон, чей собственный вспыльчивый темперамент был напряжен до предела, предпринял последнюю попытку отсрочить миссию, высокомерно читая президенту лекции о европейской политике и вероятности восстановления Британией Бурбонов на французском троне. «Никогда в жизни, — вспоминал Адамс, — я не слышал, чтобы человек говорил как дурак». [673] (Конечно, в 1814–1815 годах Британия и её союзники действительно восстановили на французском троне короля Бурбонов Людовика XVIII). Наконец, к началу ноября 1799 года Адамс смог отправить своих посланников в Париж.

Неловкий независимый поступок Адамса непоправимо расколол руководство федералистов на умеренных, поддерживавших президента, и экстремистов или «ультра», поддерживавших Гамильтона, что серьёзно ухудшило перспективы федералистов на предстоящих президентских выборах 1800 года. После того как в мае 1800 года фракция федералистов выдвинула Адамса и Чарльза Котеса-Уорта Пинкни на пост президента и вице-президента (не определив, однако, кто из них должен занять тот или иной пост), президент почувствовал себя достаточно сильным политически, чтобы сделать то, что он должен был сделать задолго до этого — уволить гамильтонистов в своём кабинете, МакГенри и Пикеринга. В одном из своих слишком частых приступов ярости Адамс заявил Макгенри, что Гамильтон, которого он называл «величайшим интриганом в мире, человеком, лишённым всяких моральных принципов, ублюдком», был источником всех проблем федералистов и что Джефферсон был «бесконечно лучшим» и «более мудрым» человеком. [674] Узнав о тираде Адамса, особенно об упоминании его незаконнорожденности, глубоко удрученный Гамильтон пришёл к выводу, что президент «более безумен, чем я когда-либо думал», а из-за его восхваления Джефферсона, возможно, «так же порочен, как и безумен». [675]

Отбросив всякое чувство благоразумия и перспективы, Гамильтон и некоторые другие высшие федералисты начали искать альтернативу Адамсу на посту президента, возможно, избрав Пинкни вместо Адамса или даже призвав Вашингтона в отставку. Когда его мечты о превращении Соединенных Штатов в великую нацию рушились вокруг него, Гамильтон наконец взорвался. Если он не может вызвать президента на дуэль, чтобы защитить свою честь, то он опубликует письмо, которое уничтожит президента и продвинет кандидатуру Пинкни, и все это в «форме защиты моего „я“» — деликатная задача, которая была не под силу его гневному настроению. [676] Летом и осенью 1800 года он написал опубликованное на пятидесяти четырех страницах частное «Письмо Александра Гамильтона о поведении и характере Джона Адамса, президента Соединенных Штатов».

В этой работе, которая, очевидно, изначально предназначалась для распространения только среди избранных федералистов, включая избирателей от федералистов, Гамильтон подробно описал карьеру Адамса, местами похвалив, но в основном критикуя его за «эксцентричные наклонности», «сдерживаемую ревность», «крайний эгоизм», «неуправляемый нрав» и «беспредельное тщеславие». Он также попытался ответить на «яростные и непристойные оскорбления» Адамса в свой адрес, особенно на обвинение Адамса в том, что он «лидер британской фракции». В своём ответном обвинении Гамильтон заявил, что Адамс с его многочисленными «пароксизмами гнева» разрушил все, что было создано Вашингтоном за время его президентства, и если он будет продолжать оставаться президентом, то может привести правительство к краху. Несмотря на то, что он «безоговорочно убежден в непригодности [Адамса] к должности», Гамильтон закончил свою диатрибу, как ни странно, поддержкой переизбрания президента. Очевидно, он надеялся на некую комбинацию голосов выборщиков, которая приведет к победе Пинкни. [677]

Республиканцы публиковали выдержки из просочившегося письма в газетах, что было далеко не достойным форумом, и это вынудило ужаснувшегося Гамильтона опубликовать весь текст в прессе. Хотя письмо было не совсем ошибочным в своей оценке причудливого темперамента Адамса, после широкого распространения оно стало катастрофой как для Гамильтона лично, так и для партии федералистов. Федералисты были потрясены, а республиканцы ликовали. По меньшей мере иронично, что республиканские редакторы попадали в тюрьму за то, что говорили о президенте именно те вещи, о которых Гамильтон говорил в своём памфлете. Хотя само по себе «Письмо Гамильтона», возможно, и не предотвратило переизбрание Адамса, его появление стало свидетельством глубокого раскола среди федералистов, который сделал избрание Джефферсона президентом более или менее неизбежным.

К такому расколу привело решение Адамса отправить новую миссию во Францию — вопрос, на котором Гамильтон больше всего останавливался в своём письме. Адамс, всегда готовый сетовать на то, что страна пренебрегает его достижениями, считал это решение ещё раз попытаться договориться с Францией, как он не уставал говорить своим корреспондентам, «самым бескорыстным, благоразумным и успешным поведением за всю мою жизнь». [678] Это противоречивое решение, возможно, было поспешным и непродуманным, как утверждал Гамильтон, но оно действительно положило конец военному кризису и тем самым подорвало попытки крайних федералистов укрепить центральное правительство и военное ведомство Соединенных Штатов. После нескольких месяцев переговоров Франция под руководством первого консула Наполеона Бонапарта, который вскоре должен был стать императором, согласилась на условия и в 1800 году подписала Мортефонтенский договор с Соединенными Штатами, который положил конец квазивойне и приостановил действие франко-американского договора 1778 года, тем самым освободив Америку от первого из тех, которые Джефферсон назовет «запутанными союзами». К несчастью для Адамса, весть об окончании конфликта дошла до Америки только после победы республиканцев на президентских выборах. [679]

Рожденный как реакция на народные эксцессы революции, мир федералистов не выдержал. Федералисты 1790-х годов стояли на пути народной демократии, зарождавшейся в Соединенных Штатах, и поэтому стали еретиками, выступавшими против развивающейся демократической веры. Конечно, они верили в народный суверенитет и республиканское правительство, но они не верили, что простые люди должны играть непосредственную роль в управлении обществом. Они были настолько уверены, что будущее принадлежит им, что общество станет менее эгалитарным и более иерархичным, что относились к народу снисходительно и потеряли с ним связь. «Они пытались, — как заметил Ной Уэбстер, — противостоять силе общественного мнения, вместо того чтобы плыть по течению с целью его исправить. В этом они проявили больше честности, чем адресности». [680] Действительно, они были настолько оторваны от развивающихся народных реалий американской жизни, а их монархическая программа настолько противоречила либертарианским импульсам республиканской идеологии Америки, что спровоцировали второе революционное движение, которое грозило разорвать Республику на части.