Чтение онлайн

Внезапно оказавшись под угрозой французского вторжения, федералисты получили возможность противостоять тому, что они считали молочным подходом республиканцев к внешней политике, и добиться такого военного положения, которое сделало бы Соединенные Штаты равными европейским государствам. Большинство федералистов полагали, что обладание мощными вооруженными силами не только является неотъемлемым признаком настоящего национального государства, но и лучшим средством предотвращения войны. «Может ли страна, — спрашивал Теодор Седжвик в 1797 году, — рассчитывать отразить вторжение и перерыв, заявив, что она не только никогда не будет воевать, но и никогда не подготовит ни по суше, ни по воде эффективную оборону?» [648]

В бешеной атмосфере 1798 года Конгресс увеличил регулярную армию на двенадцать полков и шесть отрядов драгун, создав так называемую «Новую армию» численностью двенадцать тысяч человек, которая должна была быть организована сразу же. В то же время Конгресс создал «Временную армию» из десяти тысяч человек, которую президент мог активировать в случае реальной войны или вторжения, или даже «неминуемой опасности» вторжения. Слухи о том, что Франция собирается использовать негров из Сен-Доминга для вторжения и разжигания восстаний рабов на Юге, даже привели к победе федералистов в южных штатах на выборах 1798 года.

Хотя эти военные силы были меньше, чем хотел Гамильтон, они были гораздо больше, чем считал нужным президент Адамс. Как и многие его английские предки, исторически мыслящий Адамс не любил армии, которые могли совершать перевороты и создавать деспотии, но любил военно-морской флот, который обычно находился в море. Поэтому он благосклонно отнесся к новому военно-морскому департаменту, который был создан одновременно с увеличением армии. Кроме того, в отличие от большинства своих коллег-федералистов, президент сомневался, что Франция когда-нибудь сможет вторгнуться в Соединенные Штаты. Он понимал, что Соединенные Штаты могут быть втянуты в полномасштабную войну, но сам никогда не стал бы настаивать на этом. Соответственно, он никогда не рекомендовал Конгрессу увеличить армию; за это, по его мнению, отвечал Гамильтон. Действительно, по тому, как Адамс вспоминал о событиях 1798 года, а иногда и по тому, как он действовал в то время, можно было подумать, что он вовсе не был главой исполнительной власти.

Адамс в 1798 году чувствовал, что в этом деле «слишком много интриг» в армии и её руководстве, и на то были веские причины. [649] Во многих отношениях эта грандиозная военная сила была свойственна Гамильтону. Безусловно, никто не желал превращения Соединенных Штатов в государство европейского типа так страстно, как Гамильтон, и он демонстрировал готовность использовать армию для внутренних целей. В 1783 году он даже призвал Вашингтона использовать армию для давления на Конгресс с целью укрепления государственных финансов, что заставило генерала Вашингтона предупредить своего вспыльчивого помощника, что армия — «опасный инструмент, с которым можно играть». [650]

Хотя с 1795 года Гамильтон не занимал должности и занимался адвокатской практикой в Нью-Йорке, он по-прежнему пользовался огромным влиянием в кабинете Адамса и у других федералистов. В этом кризисе с Францией он увидел возможность исправить свою репутацию и, что ещё важнее, реализовать некоторые из своих представлений о том, какой должна стать нация. Весной 1798 года он опубликовал в газетах серию из семи статей, в которых призывал к созданию огромной армии, чтобы противостоять империалистическим планам французов, и обвинял слабовольных республиканцев в умиротворении. Когда некоторые федералисты попытались заманить его обратно в правительство, предлагая место в сенате от Нью-Йорка или должность военного министра, он воспротивился. Его интересовала более значительная роль: эффективный главнокомандующий новой армией.

Быть во главе всех американских армий казалось Гамильтону исполнением мечты. Вместо того чтобы терпеливо ждать, пока время и социальное развитие превратят Америку в современное государство, он мог воспользоваться кризисом в отношениях с Францией и затормозить этот процесс. Армия занимала центральное место в его планах, как внутри страны, так и за рубежом. Республиканцы с некоторым основанием полагали, что Гамильтон намерен использовать армию против них. Искренне опасаясь, что пятая колонна внутри Соединенных Штатов готова оказать помощь вторгшейся французской армии, Гамильтон, безусловно, стремился подавить любой внутренний мятеж с помощью массированной демонстрации силы. Когда распространились слухи о том, что родной штат Джефферсона и Мэдисона вооружается, он, казалось, был готов «подвергнуть Виргинию испытанию на прочность». [651]

Когда в начале 1799 года в нескольких северо-восточных округах Пенсильвании произошло вооруженное восстание немцев под предводительством Джона Фриза, Гамильтон посоветовал военному секретарю не ошибиться, послав слишком мало войск. «Всякий раз, когда правительство выступает с оружием в руках, — писал он, — оно должно выглядеть как Геркулес и вызывать уважение демонстрацией силы». [652] Он считал, что достойная постоянная армия позволит Соединенным Штатам как «покорить непокорное и сильное государство», такое как Виргиния, так и вести независимые и равные дела с воюющими державами Европы. Президент Адамс все же ответил на восстание Фриза, направив пятьсот ополченцев на сумму в восемьдесят тысяч долларов. Так называемое восстание было подавлено без потерь. [653]

Сильное военное ведомство, похоже, было лишь началом будущих планов Гамильтона по укреплению Союза. Он также хотел расширить судебную систему, построить систему дорог и каналов, повысить налоги и внести поправки в Конституцию, чтобы разделить крупные штаты. [654]

За пределами Соединенных Штатов его цели были ещё более грандиозными. Он считал, что война с Францией позволит Соединенным Штатам в сотрудничестве с Великобританией захватить у Испании Флориду и Луизиану, чтобы, по его словам, не допустить их попадания в руки Франции. В то же время он допускал возможность помощи венесуэльскому патриоту Франсиско де Миранде в освобождении Южной Америки. Во всех этих начинаниях, сказал он американскому послу в Великобритании Руфусу Кингу, Америка должна быть «главным агентством», особенно в снабжении сухопутной армии. «Командование в этом случае очень естественно падет на меня, и я надеюсь, что не разочарую никаких благоприятных ожиданий». [655]

Как позже отмечал Фишер Эймс, Гамильтон никогда не стремился к власти, популярности или богатству; единственное, чего он жаждал, — это военной славы и известности, причём не только для себя, но и для страны. «Он был способен, как никто другой из людей того времени, — говорил Эймс, — проявить таланты великого полководца». [656]

Но в 1798 году у Америки уже был великий генерал, находившийся в отставке в Маунт-Верноне. Чтобы осуществить свои мечты, Гамильтон знал, что ему придётся убедить Вашингтона пристегнуть шпагу и снова стать эгидой Гамильтона, как это было во время его президентства. Но с нынешним президентом возникнут проблемы. Президент Адамс без колебаний назначил Вашингтона «генерал-лейтенантом и главнокомандующим всех армий, которые были или будут собраны для службы Соединенным Штатам», и в июле 1798 года он сделал это, даже не получив разрешения Вашингтона. Адамс вовсе не стремился сделать Гамильтона вторым главнокомандующим, что замышляли высшие федералисты в его кабинете. Другие офицеры времен революции были старшими по званию после полковника Гамильтона, а именно Генри Нокс и Чарльз Котесуорт Пинкни.

Как определить порядок командования? Поскольку Нокс заявил, что не будет служить ни под началом Пинкни, ни под началом Гамильтона, Адамс предпочел назначить Нокса следующим за Вашингтоном командиром; но Гамильтон заявил, что не будет служить под началом Нокса. Вашингтон, в свою очередь, хотел видеть Гамильтона вторым командиром и пригрозил уйти в отставку, если препирательства продолжатся. В конце концов, президент, переиграв и свой кабинет, и Вашингтона, с неохотой согласился на то, чтобы Гамильтон стал генерал-майором и вторым командиром при Вашингтоне. Он был в ярости от того, что его вынудили продвигать по службе этого иностранца, Гамильтона, человека, который был «самым беспокойным, нетерпеливым, неутомимым и беспринципным интриганом в Соединенных Штатах, если не во всём мире». [657] Вскоре, однако, он отомстит Гамильтону и всей толпе гамильтонианцев.

У Гамильтона была своя армия, а его эгидой был Вашингтон. В мае 1798 года Гамильтон сообщил Вашингтону, что убежден в намерении республиканцев «создать новую модель нашей конституции под влиянием или принуждением Франции» и по существу, если не по названию, «сделать эту страну провинцией Франции». [658] Вашингтон был более или менее согласен с этим. Хотя он сомневался, что французы в настоящее время способны вторгнуться в страну, он был уверен, что республиканцы замышляют недоброе. Считая, как и он, организованную партийную оппозицию пагубной, он пришёл к выводу, что осажденные федералисты были просто «друзьями правительства», пытавшимися защитить Конституцию, которую французская партия республиканцев будет использовать все средства, чтобы «ниспровергнуть» и превратить в «простой шифр». [659] Бывший президент понимал, что не может оставаться безучастным зрителем попытки Франции сделать то, что когда-то пыталась сделать Британия, — лишить Америку её прав. Хотя Вашингтон, как он неоднократно делал это в прошлом, выражал своё нежелание вновь занять государственную должность и задавался вопросом, не будет ли пост главнокомандующего считаться «беспокойным действием, вызывающим моё недовольство в отставке», в 1798 году он с гораздо большим рвением, чем когда-либо прежде, вернулся к исполнению своего долга. Это говорит о том, насколько серьёзно он относился к кризису 1798 года. [660]