Чтение онлайн

Глава 25

Рен

Лестница, еще лестница, два поворота налево и дверь. На табличке написано «Только для персонала», но над ней светится зеленая надпись «Выход», так что я все равно толкаю ее и оказываюсь на улице.

Дождь моросит едва заметной дымкой. Ледяной воздух просачивается за вырез платья и обвивается вокруг ребер, как любовник с холодными руками. Когда я опираюсь о стену, что–то впивается мне в поясницу.

Я нащупываю за спиной кнопку и включаю тепловую лампу.

Красное сияние заливает мои плечи, и следом медленно расползается тепло. Пока таймер с тихим тик–тик–тик отсчитывает секунды над головой, мои глаза привыкают к тусклому свету.

Я нахожусь в неком дворике, не больше, чем карман воздуха, зажатый между четырьмя каменными стенами. Они возвышаются чуть выше моей головы, образуя навес, затем взмывают к самому небу, обрамляя тонкий серп луны. Мокрые окурки усеяли бетон; в углу темнеет ржавое садовое кресло, а рядом – пластиковый стакан с пивом.

Полагаю, у меня истерика в месте для перекуров персонала.

Из меня вырывается рыдание, за которым следует судорожный глоток воздуха, чтобы наполнить легкие. Комок в горле сегодня ощущается иначе. На вкус он как отчаяние, и впервые за три года за ним нет огня.

Я никогда не была тем, кто сдается, но все знают, что делать одно и то же снова и снова в ожидании другого результата – признак безумия. Существует предел количеству ночей, которые можно провести, дрожа на углу улицы, пределы сменам в больнице, которые можно отработать, и комбинезонам, которые можно связать.

То одно предложение – пять слов, двадцать букв, включая пробелы, источили меня до костей.

Быть хорошей утомительно, а когда это не в твоей природе, это, черт побери, изматывает.

Внезапная вспышка света слева заставляет меня вздрогнуть. Красное сияние растекается из–под кожаного ботинка, как пятно крови. Мой взгляд ползет вверх, находит второй ботинок, прислоненный к стене, затем медленно движется по черной одежде, черным чернилам и черному сердцу, пока не высекает искру на зеленом.

Я замираю.

Взгляд Габриэля простирается из–под его тепловой лампы, прорезает дымку и лениво ощупывает мой. Затем он опускается к моим губам, скользит по изгибу горла и дальше, к бедрам. К тому времени, как он касается моих каблуков, моя кожа обожжена.

Я выдыхаю, и выдох сплетается с дрожью. Как долго он стоял там, в темноте, наблюдая за мной? Это ощущается как вторжение, словно я только что застала его подглядывающим в моем шкафу, пока я переодеваюсь. Но моему смущению едва хватает времени подняться, прежде чем опасная мысль утаскивает его вглубь.

Вот и я, снова. Одна в темноте, с Бугименом.

Я ничего не могу сделать, кроме как смотреть, как он достает измятый окурок из–за уха и зажимает его в зубах. Он чиркает спичкой о стену, прикуривает и выпускает окрашенный красным светом клубок дыма.

Его взгляд переключается на небо, голос затерт до гладкости безразличием.

– Часто плачешь?

У меня не хватает сил солгать.

– Каждую ночь, – бормочу я, смахивая слезу со щеки. Не хватает сил и беспокоиться о макияже.

Его челюсть напрягается, словно моя жалость к себе оскорбляет его. Еще одна затяжка, и он исчезает за облаком дыма. Когда оно рассеивается, он смотрит прямо на меня.

– Знаешь пекарню на главной улице Ямы?

Я киваю.

– Прикрытие для отмывания денег.

Я никогда до конца не была уверена, что значит «отмывание денег», только что плохие парни делают это в кино. Все же я изображаю легкий шок, потому что это кажется правильной реакцией. И я рада, что сделала это, потому что мне нравится, как его взгляд снова скользит по моим губам, и как дергается его собственный от потехи.

– Ты шутишь.

– Нет. – Он почесывает бороду, прежде чем добавить: – А их «домашний» морковный торт – из Costco.

На этот раз мой шок неподделен. Мой рот приоткрывается, и из него вырывается недоверчивый смех.

– Ладно, теперь ты точно шутишь. Они берут по пять долларов за кусок. Боже, кто–то должен на них пожаловаться.

Он поднимает бровь.

– Кому?

– Полиции, очевидно.

Он вытирает рот тыльной стороной ладони. В глубине души я надеюсь, что он делает это, чтобы скрыть ухмылку. Мысль о том, что я могу заставить Бугимена улыбнуться или, осмелюсь сказать, рассмеяться, вызывает у меня прилив безумия.

В тонкой полоске темноты, разделяющей наши источники света, повисает тишина. Кончик его сигареты потрескивает при каждом вдохе; таймеры наших ламп тикают несинхронно. Я царапаю стену и поправляю пайетки, пришитые к моему платью. Пытаюсь сделать хоть что–то, чтобы не было так очевидно, что я пялюсь на него. В конце концов он бросает окурок в кучу других и, когда снова поднимает на меня взгляд, в его глазах мелькает знакомое холодное презрение.

– Ты и правда добрая самаритянка, да?

Это звучит как оскорбление, но прежде, чем я успеваю почувствовать обиду, его тепловая лампа гаснет, и он погружается во тьму.

Мой желудок сжимается, но пульс учащается. С каждой секундой тишина становится все более напряженной, и я задерживаю дыхание, в глубине души надеясь, что он не включит лампу снова. Сжав кулаки, я смотрю в пустоту под защитой своей лампы. Не слышно ничего, кроме шума дождя и биения моего сердца.

Сделать шаг в сторону было бы ужасной ошибкой. Я все равно это делаю. Ещё один шаг – и я оказываюсь на пути ночного холода. Ещё один шаг – и тьма поглощает мои пятки, ноги, а затем и меня целиком. Даже ледяной дождь, обжигающий мою обнажённую спину, не может заставить меня замёрзнуть; жар, охватывающий мою грудь, слишком силён. Он исходит от его тела, от напряжения, от всего этого волнения.

Когда он наконец говорит, его голос звучит в пустоте, как скрежет гравия.

– Ты вторгаешься в личное пространство каждого мужчины?

– Ты хочешь услышать, что есть только ты?

Эти слова сорвались с моих губ, как тающее масло, и я не жалею ни об одном из них. Находиться в темноте с этим мужчиной – все равно что пить крепкий алкоголь. Это развязывает мне язык, лишает запретов.

Тишина. От неё у меня кружится голова. Кровь приливает к моей голове, лишая меня кислорода и остатков приличия.

– Я знала, что я тебе нравлюсь. – Это вырывается бездыханным, лихорадочным шепотом. – Боже мой. Я знала.

– Я что, похож на парня, который запал бы на девушку, у которой есть блеск для губ на каждый день недели? – хрипит он.

Я смеюсь неестественно и нервно.

– У какой девушки может быть всего семь блесков для губ?

Сухое смешок от удовольствия пробегает по моей груди и сворачивается где–то между грудей. Ни одно оскорбление на этой земле, завуалированное или нет, не сможет задеть меня так сильно. Слишком поздно: его молчание было слишком долгим и слишком громким, я уже поймала его и сохранила, чтобы потом зациклиться на нём.