Чтение онлайн

Глава 23

Габ

В мою первую ночь в Аду меня пытал сам Дьявол.

Он привязал меня к стулу в камере размером восемь на восемь, раздел догола, сбрил каждый квадратный дюйм моего тела, а затем прикрепил электроды к вискам, груди и паху. Кто–то вкатил старый магнитофон и нажал плэй. Из динамиков зашипела «Roxanne» The Police, и каждый раз, когда произносилось имя «Роксанна», он пропускал через меня ток.

Эту сучку упоминают двадцать шесть раз.

Он играл ее восемнадцать часов подряд.

Годами я думал, что это худшая пытка, какую только может вынести мужчина.

Но затем Раф начал устраивать вечеринки.

– Говорю тебе, чувак – у меня был сон.

Голосовой фрай жаром расходится у меня по спине. Мужчина за столом рулетки позади меня – не Мартин Лютер Кинг, а калифорнийский технарь, который изобрел приложение для каршеринга и думает, что тоже изменил мир.

– Да брось, мужик, – стонет его сооснователь. – Трип под кислотой – это не то же самое, что сон.

– Ладно. Тогда это было пророчество.

– Господи.

– Ага, мужик. Я и Его видел. Он тоже сказал, что тебе стоит поставить все на красное.

Тяжелая пауза, та, что предвещает плохие решения, затем:

– Ладно. Похуй.

Хор ликующих возгласов прокатывается по столу, за ним следует шелест фишек, скользящих по бархату. Шарик падает и гремит, словно зубы в стеклянной банке. Он подпрыгивает и звенит, замедляясь, замедляясь, замедляясь, прежде чем падает в ячейку с глухим, окончательным стуком.

Тишина.

– Блять. Моя жена прибьет меня.

Я провожу рукой по лицу. Подумываю выцарапать себе глаза заодно, потому что, блять, я ненавижу эти гребаные вечеринки.

Мы в «Виски под скалой», в Дьявольской Лощине. Это один из многочисленных пещерных баров, скрытых глубоко под землей, и я до конца своих дней не пойму, почему Раф настаивает на проведении своей ежегодной покерной ночи именно здесь. Потолок протекает, стены потеют, а акустика усиливает каждый хмельной хохот и разговор под коксом.

Сегодня он украшен, как постаревшая проститутка, работающая в праздничный сезон. Рождественские елки торчат из каждого угла, их ветви провисают под тяжестью безвкусных украшений и гирлянд. Мишура обвивает сталактиты, а искусственный снег торчит из известняка. Все заведение мигает красным и зеленым, и, чтобы завершить картину, какой–то надоедливый мудак долбит по клавишам пианино в одной из ниш.

Час назад у него закончились рождественские классические мелодии, так что теперь он перебирает версии популярных песен в стиле рекламных джинглов – не то чтобы кто–то здесь был достаточно трезв, чтобы заметить.

Стиснув зубы, я переворачиваю следующую карту в колоде и бросаю ее на стол. Я даже не смотрю вниз, чтобы увидеть, что сдал – я слишком на взводе, чтобы беспокоиться об этом.

Это закон вероятности: столкни трех или более Висконти в одной комнате, и хотя бы один ублюдок непременно подожжет ее, а затем посмотрит на меня, чтобы я потушил пламя.

Я никогда не прихожу на эти вечеринки, чтобы играть в карты; я прихожу присматривать. За годы я отточил свою очередность наблюдения, всегда выискивая сначала самого большого зажигательного придурка в семье – Бенни, очевидно, – затем спускаясь вниз по списку. Но сегодня под поверхностью веселья течет напряженное подводное течение. Оно вшито в костюмы, отравляет напитки. Пол мокрый от бензина, и, будь я даже азартным игроком, я не смог бы сказать наверняка, кто первым чиркнет спичкой.

Похрустывая костяшками, я по привычке смотрю на Бенни. Он ведет покерную игру напротив, с рассеянной ухмылкой на лице и блондинкой на коленях. Он ловит мой взгляд и подмигивает, прежде чем зажать одну ноздрю, наклониться и втянуть дорожку с ее бедра.

Гребаный идиот. Из всех девушек, которых он мог бы сегодня обманом заставить раздвинуть ноги, он выбрал ту, что приехала с турецким торговцем оружием.

Но это типичное поведение Бенни. Ничего, с чем Эмиль не справился бы. Нет, сегодня меня больше беспокоит источник опасности, сидящий слева от меня.

– Сдавай.

Мое внимание переключается на Рафа.

– Что?

– Ты оглох?

Моя рука сжимается в кулак.

– Последняя карта была туз.

– У меня есть глаза, – огрызается Раф. – Сдавай, блять, карту.

Пока я переворачиваю следующую карту в колоде, Рори бросает мне самодовольную ухмылку из–за своей руки.

Легкое веселье щекочет мне грудь. Ага, и, если бы глаза Рафа не были приклеены к дверям лифта, он бы, наверное, заметил, что наша невестка его надувает.

Он пошел в нашу маму: суеверен как черт, только ему слишком стыдно в этом признаться. Обычно он остерегается лишь глупостей. Он избегает ходить под дорожными знаками и обязательно салютует пролетающей сороке. Но в последнее время его дурное предзнаменование имеет форму невысокой рыжеволосой с острым языком и длинными пальцами.

Пенелопа Прайс его доконала. Он убежден, что она – причина, по которой его состояние уплывает к черту. Я не знаю насчет этого, но я точно знаю, что она – причина, по которой он занял первое место в моем списке зажигательных придурков на сегодня.

Она же – причина, по которой Анджело сидит через три стола, насупившись.

Проводя зубами по нижней губе, я нахожу нашего старшего брата. Он провел больше времени, хмуро глядя на Рафа поверх своих карт, чем играя ими, потому что, как и ожидалось, встреча с Келли О`Харой пошла к черту. Его взгляд забрел слишком далеко для вкуса Рафа, так что тот стряхнул пыль со своего пистолета, выпустил пулю и развязал войну с ирландцами.

Я даже не успел пришвартовать катер, как мне позвонили с просьбой вернуться на яхту и убрать кровь, пока она не впиталась в тик.

Поднося часы ко рту, я отдаю приказ по рации на языке сегодняшнего вечера: немецком.

Мне нужно больше глаз на Порочного, потому что я давно усвоил, что его уныние обычно приводит к стрельбе.

В наушнике раздается треск подтверждения, но я еще не закончил обзор. Я пропускаю Нико за столом для крэпса – он приходит на эти вечеринки только, чтобы клеить девушек и смотреть, как все остальные позорятся, – и нахожу его старшего брата, Каса.

Кас. Господи, я не припомню, когда он в последний раз занимал такую высокую позицию в моем списке зажигательных придурков, или даже когда он в последний раз входил в пятерку. Обычно он слишком занят, смазывая кулак, чтобы трахать инвесторов, или делая ставки на хлам, найденный на чердаке у мертвой бабушки, чтобы создавать мне проблемы.

Но, с другой стороны, он обычно не выпускает из дома свою невесту, Алену. Так что вместо того, чтобы работать в зале, он прислонился к бару, опустошив пять стаканов, и нервничает. Он бы хирургически отделил свою фамилию от имени, если бы думал, что это избавит его от женитьбы на наследнице русского водочного завода, но это не мешает ему пялиться на руку Алены, лежащую на бедре делового партнера Рафа.