Живу я пассивно и вяло,за что не сужу себя строго:я дал человечеству мало,однако и взял я не много.Да, был и бабник я, и пьяница,и враг любого воздержания,зато желающим останетсядурной пример для подражания.Умрут со мной мечты мои немые;лишь там я утолю свои пылания,где даже параллельные прямыесойдутся, обезумев от желания.Я не улучшусь, и поздно пытаться,сыграна пьеса, течёт эпилог,раньше я портил себе репутацию,нынче я порчу себе некролог.Ещё совсем уже немножко,и на означившемся срокеземля покроет, как обложка,во мне оставшиеся строки.Ушли мечты, погасли грёзы,усохла роль в житейской драме,но как и прежде, рифма «розы»меня тревожит вечерами.Забавно мне: среди ровесниковпо ходу мыслей их таинственных —полно пугливых буревестникови туча кроликов воинственных.Живу не в тоске и рыдании,а даже почти хорошо,я кайфа ищу в увядании,но что-то пока не нашёл.В дому моих воспоминанийнигде – с подвала по чердак —нет ни терзаний, ни стенаний,так был безоблачен мудак.Сегодня старый сон меня тревожил,обидой отравив ночной уют:я умер, но довольно скоро ожил,а близкие меня не узнают.Шушера, шваль, шантрапа со шпаной —каждый, однако, с пыльцой дарования —шляются в памяти смутной толпойиз неразборчивых лет созревания.Дивным фактом, что, канув во тьму,мы в иных обретаемся кущах,не случилось пока никомудостоверно утешить живущих.Где теперь болтуны и задиры,посылавшие времени вызов?Занимают надолго сортирыи дремотно глядят в телевизор.Со склона круче понесло,теперь нужны и ум, и чувства,поскольку старость – ремеслос изрядной порцией искусства.Мы вместе пили, спорили, курили,и в радости встречались, и в печали...Недообщались, недоговорилии просто мало рядом помолчали.Мне кажется, в устройство мироздания,где многому Творец расчислил норму,заранее заложены страдания,а время в них меняет вид и форму.Из массы зрительных явленийлюблю я девок на экране,игра их нежных сочлененийбодрит меня, как соль на ране.Себя трудом я не морочу,высокий образ не леплюи сплю охотно днём. А ночьювесьма охотно тоже сплю.Когда-то мчался на рысяхя на своих на двух,теперь едва плетусь – иссяки в них задора дух.По возрасту я вышел на вираж,последний и не столь уже крутой,хотел бы сохранить я свой кураждо полного слиянья с темнотой.Уютно и славно живётся в курятнике;что нужно мне? – стол и кровать;порой к нам орлы залетают стервятники —духовную плоть поклевать.Нет, судьба не лепится сама,много в ней и лично моего:смолоду не нажил я ума,а состарясь – выжил из него.Когда я на прогулки пешиевнутри себя порой хожу,то там такие бродят лешие,что криком я себя бужу.Есть и радость у старости чинной,когда всё невозвратно ушло:перестав притворяться мужчиной,видишь лучше, как это смешно.Конечно, мы сгораем не дотла,и что-то после нас ещё витает,но времени суровая метлаи воздух беспощадно подметает.Такие случаются днивесеннего света и неги,что даже трухлявые пнипускают живые побеги.Нет, я не наслажусь уже моментом,когда не станет злобы воспалённой,и выпьют людоед с интеллигентом,и веточкой занюхают зелёной.По лесу в тусклом настроениия брёл, печалясь о старении,а меж белеющих берёзвитал рассеянный склероз.Стукнет час оборваться годам,и вино моё будет допито,а в момент, когда дуба я дам,и Пегас мой откинет копыта.Текла, кипела и сочиласьмоя судьба – то гнев, то нежность;со мною всё уже случилось,осталась только неизбежность.Моё пространство жизни сужено,о чём печалюсь я не очень:ведь мы всегда во время ужинауже вполне готовы к ночи.В небо глядя, чтоб развеяться,я подумал нынче вечером:если не на что надеяться,то бояться тоже нечего.Дряхлением не слишком озабочен,живу без воздыханий и стенаний,чердак мой обветшалый стал непрочен,и сыпется труха воспоминаний.