Чтение онлайн

Я смотрю вниз, когда американец начинает бормотать бессвязную чушь, кровь течет из уголков его рта, оставляя красные дорожки по бокам лица. Эти самодовольные темные глаза едва приоткрыты, но мы все равно встречаемся взглядами. Даже в свои последние минуты, после всего, что он сделал с моей семьей, он не отводит взгляда.

Что касается меня?

Мне ни черта не нужно доказывать.

Поднимая руку, я целюсь ему в голову.
– Стреляй последним, холодно говорю я.

Когда я готовлюсь нажать на спусковой крючок и погрузить Восточное побережье в пламя, Рокко врезается в меня сзади, сбивая мою цель в сторону — от его торопливых движений алые брызги падают на мой смокинг спереди.

– Подожди! шипит он.

– Что?
– Рычу я.

– Он разговаривает!
– воскликнул он.

– Он всегда говорит. Ублюдок никогда не затыкается. Я снова прицеливаюсь, только на этот раз он выходит на линию огня.

– Санти, послушай! Послушай! Он произносит ее имя.

Опустив взгляд, я наблюдаю, как бледные губы Сандерса произносят имя, которое за шесть дней запечатлелось в моем сердце. Я тут же опускаюсь на колени, мое лицо так близко к нему, что я чувствую запах смерти в его дыхании.
– Где она? Я рычу.
– Где моя жена?

Его голос слабый, сдавленный кровью и ослабленный пулями неизвестного врага.
– Беги, - хрипит он.
– Беги, Талия. Беги, мать твою...

– Где она, сукин ты сын?
– Кричу я, хватая его за рубашку в малиновых пятнах.
– Что с ней случилось?

– Санти...

Я поворачиваюсь и вижу, что ЭрДжей стоит на коленях рядом со мной, протягивая обручальное кольцо с бриллиантом и золотую ленту.

Оба брошены.

Оба перепачканы кровью.

– Они были под машиной, - говорит он с мрачным выражением лица.

Mi amada.

Стиснув зубы, я отрываю взгляд от своих нарушенных свадебных клятв и возвращаюсь к умирающему мужчине передо мной. Я бы с удовольствием отправил придурка, который заклеймил своим именем мою сестру, в могилу, но пока его сердце все еще бьется, то и мое тоже.

Поднимаясь на ноги, я засовываю пистолет обратно в кобуру.
– Отведите его вниз.

Не говоря больше ни слова, я возвращаюсь в дом. Талия где-то там, и я не остановлюсь ни перед чем, чтобы найти ее.

И когда я это сделаю...?

Боже, помоги ублюдку, который забрал ее у меня.

Талия

Жаворонок снова вернулся.

Должно быть, уже почти стемнело.

Я смотрю, как маленькая коричневая птичка перепрыгивает свой обычный путь по выступу из алебастрового камня за пределами нашей тюремной камеры. Поскольку в этой комнате нет часов, он - все, что у нас есть, чтобы остановить сползание времени в черную дыру.

Он будет здесь на рассвете.

Он здесь в конце дня, когда рушатся наши надежды.

Жаворонок внезапно останавливается, поднимая голову, чтобы прислушаться к леденящим кровь крикам, доносящимся с территории замка под нами. Это отвратительный звук, который не может исправить даже его сладкая колыбельная — звук, который преследует меня с тех пор, как мы вчера прибыли в эту адскую дыру.

Какое-то время птица остается подергивающимся силуэтом на фоне решетки нашего окна. Я ненавижу эти бары, не столько за то, что они собой представляют, сколько за идеальный вид, который они создают на фоне черного металла. Закрытые ставни и полная темнота были бы менее жестокими. Я не хочу видеть рай. Я не хочу видеть полевые цветы и широкие ряды тополей и кипарисов, окаймляющих залитые солнцем холмы, - вид, который, без сомнения, украшает миллиард праздничных открыток от Флоренции до Рима.

Мы в Италии: прекрасной стране с укромным темным уголком, который зарезервирован только для нас.

Нам еще предстоит столкнуться со злом, которое организовало наш захват, но я все время чувствую его присутствие. Он висит, как густой туман, над всем — даже гуще, чем белый туман, который каждое утро окутывает вершины этих холмов, прежде чем жаркое тосканское солнце выжжет его дотла.

В конце концов, жаворонок снова начинает прыгать, дразня нас своими неистовыми движениями. Только у одного из нас есть свобода, и это не я.

Или Лола.

Она лежит на кровати рядом со мной, свернувшись клубочком, чтобы защититься. Она говорит мне, что всегда так спала. Ее отец называет это психической аутозащитой. Я называю это упреждающим, и это пугает меня больше всего на свете. Как будто ее подсознание знает, что ждет нас за углом.

Она кашляет во сне — ее стройное тело содрогается от ярости. Я задерживаю дыхание, ожидая, когда ее дыхание снова выровняется. Ее весь день тошнило. Около часа назад она, наконец, потеряла сознание от усталости.

Мой взгляд переключается на запертую дверь, и я мысленно молюсь, чтобы она оставалась закрытой. Пока что люди с пустыми глазами оставили нас в покое, но их отсутствие - не более чем отсрочка казни. Крики внизу никогда не становятся прежними.

Разные девушки.

Разные часы работы.

Скоро эти крики будут нашими.

Раньше я осмелилась выглянуть наружу. Именно тогда я впервые увидела ряды аккуратных зеленых изгородей из яупонского остролиста — столь же зловещих, сколь и устрашающих. Садовый лабиринт представлял собой мириады жестоких поворотов, от которых мой желудок скручивался в узел, и каждый инстинкт, который у меня был, каждый инстинкт, который мир моего отца заставил меня взрастить, говорил мне, что это место, которого мне нужно бояться.

Крики доносились из самого центра. Мольбы продолжались и продолжались...

Лола снова кашляет. Ей нужно быть сильнее, прежде чем они попытаются уничтожить нас с помощью того больного извращения, которое они запланировали. Мне нужно придумать, как вытащить нас отсюда раньше, чем это сделают они.

С тех пор, как нас забрали, это была одна неизбежная клетка за другой — от грязного грузового контейнера до частного самолета и черного фургона, который по спирали выезжал с узких дорог к этому жуткому, как черт, городку на вершине холма, обнесенному толстой каменной стеной по периметру. Сейчас мы находимся в дерьмовой комнате с решетками на окне и засовами на двери.

Мне страшно подумать, сколько женщин, должно быть, побывало здесь в плену до нас. Когда мы прибыли, наш матрас был изношен от отчаяния. Наволочки все еще были влажными от чужих слез...

– Жаворонки могут петь только в полете, - раздается слабый голос, когда Лола поворачивается ко мне лицом, ее веки трепещут, открываясь.
– Ты знала об этом?

Жар-птицы могут петь только тогда, когда им не оторвали крылья.

Сегодня вечером, в угасающем свете, она так похожа на Санти, что у меня щиплет в глазах.