Чтение онлайн

Политическая забастовка протеста против репрессий в ряде мест переросла в революционные выступления против монархии и буржуазных порядков. На улицах Рима, Милана, Флоренции, Анконы возникали баррикады, раздавались призывы к вооружению народа, развертывались жаркие схватки с полицией и войсками. Предпринимались попытки захвата оружейных складов, лавок и магазинов. Подвергались осаде правительственные здания. В сельских местностях, особенно в Романье, голодающее население конфисковывало хлеб, зерно. Забастовочное движение повсеместно сопровождалось многотысячными митингами и манифестациями. В двух областях — Романье и Марке, ставших эпицентрами движения, забастовка переросла в восстание и привела к провозглашению на местах республик. Были созданы «Комитеты единства», куда вошли, помимо социалистов, республиканцы, анархо-синдикалисты и анархисты. Над Равенной и Анконой взвилось красное знамя[645].

Единство действий социалистов и республиканцев, нарушенное событиями Ливийской войны, возродилось вновь перед угрозой повторения кровавых событий 1898 г. В парламенте депутаты социалистической, республиканской и радикальной партий, протестуя против полицейских репрессий, предложили выразить вотум недоверия правительству [646]. Либеральное и консервативное большинство парламента, включая группировку левых либералов, заявило, что, учитывая серьезность момента, оно не намерено провоцировать министерский кризис[647]. Полномочия кабинета Саландры были подтверждены 254 голосами против 112 и одного воздержавшегося[648]. Тем не менее события «Красной недели» свидетельствовали о серьезных политических трудностях правящих сил страны. Даже такой консервативный свидетель, как посол России Крупенский, констатировал в своем донесении: «На правительстве лежит тяжелая обязанность найти выход из создавшегося положения, залечить раны, открывшиеся на народном организме, и ясно сознать, что движение, подобное нынешнему, не есть явление случайное, но причины его лежат глубоко, в тяжелом экономическом положении народных масс, поднять которое следует признать первостепенной необходимостью для правительства»[649].

События «Красной недели» были органической частью предвоенного политического кризиса, развернувшегося в капиталистическом мире. Они свидетельствовали об огромном горючем материале, накопившемся в Италии, и стихийном порыве народных масс к революционной борьбе. Однако руководство ИСП и ВКТ оказалось не на высоте событий. Реформистские вожди ВКТ стремились свести забастовку к демонстрации протеста и уже 11 июня 1914 г. поспешили заявить о ее прекращении, внеся сумятицу в ряды бастующих и ускорив свертывание забастовки. Лидеры же ИСП обнаружили в этих условиях свою неспособность руководить широкими массами, внести дух организованности, поставить четкую перспективу борьбы. Экстремизм анархистов, части социалистов и республиканцев, считавших возможным совершить революцию без учета объективных и субъективных условий, революцию в форме стихийного, никем не направляемого движения народных масс стимулировал проявление бунтарских настроений среди части борющихся.

«Красная неделя» продемонстрировала главную слабость рабочего движения в Италии в начале XX в. — отсутствие у пролетариата революционного руководителя в лице партии, вооруженной марксистской теорией, способной дать глубокий анализ политических и экономических сдвигов в итальянском обществе и определить, исходя из этого, программу и тактику движения. Несмотря на приход в 1912 г. к руководству партией левого крыла, ИСП по-прежнему сохраняла пороки, свойственные партиям II Интернационала.

«Красная неделя» обнаружила глубину социальных и классовых противоречий в стране, возвестив вслед за Ливийской войной окончательное крушение либеральной эры Джолитти. Италия вступала в новую полосу политических и социальных битв, и одной из первых проблем, вставших во весь рост перед партиями и группировками итальянского общества на этом новом отрезке пути, стала мировая война 1914–1918 гг.

5. Италия в период Первой мировой войны 1914–1918 гг.

Италия в период ее нейтралитета

(август 1914 — май 1915 г.)

К. Э. Кирова

Начало первой мировой войны застигло итальянские правящие классы в момент, когда и внешнеполитические соображения и внутреннее положение страны требовали сохранения мира.

С момента окончания Ливийской войны прошло около двух лет, но новая колония все еще не была замирена, подавление партизанского в ней движения и экономическое ее освоение еще требовали времени, сил и средств. В то же время внедрение в Малую Азию, в которой итальянский империализм видел теперь очередной объект своей экспансии, еще только начиналось, и Италии не приходилось рассчитывать на сколько-нибудь солидный куш в случае скорого (в результате войны) раздела турецкого наследства.

В Малой Азии, как и на Балканах, Италия нуждалась в длительном периоде «мирного проникновения», которое подготовило бы будущие захваты.

Внутри страны в это время еще не замолкли отзвуки «Красной недели» июня 1914 г., потрясшей, как ничто еще до тех пор не потрясало, самые основы итальянского буржуазного государства. В июле 1914 г., когда вопрос о том, быть или не быть войне, решался в дипломатических канцеляриях великих держав, над итальянскими правящими классами еще висела угроза возобновления всеобщей стачки железнодорожников. Положение итальянского правительства еще более осложнялось натянутыми отношениями Италии с ее официальными союзниками: итальянские промышленники и монополисты тяготились немецким демпингом и немецкой опекой. Противоречия Италии с Австро-Венгрией на Адриатике, с Австро-Венгрией и Германией на Балканах, в Малой Азии, на всем Восточном Средиземноморье делали выступление Италии на стороне центральных держав невозможным. Уже самый ультиматум, предъявленный Австро-Венгрией Сербии, грозил нарушить — к выгоде Австро-Венгрии и к ущербу Италии — то неустойчивое равновесие сил на Балканах, которое итальянские дипломаты ревностно оберегали.

Нельзя было не считаться и с традиционной, идущей еще со времен Рисорджименто неприязнью широких слоев итальянского населения к Австрии и с волей итальянского пролетариата к миру, явственно сказавшейся на массовых антивоенных митингах, созванных ИСП в последних числах июля 1914 г. В результате за «выполнение долга» по отношению к центральным державам выступили в Италии в дни июльского кризиса лишь отдельные политические группы, в частности клерикалы (следовавшие за проавстрийской политикой Ватикана), а когда Итальянское правительство объявило 2 августа о нейтралитете Италии в Европейской войне, это было встречено одобрением большинства политических партий и групп страны. Дело было не только в нежелании воевать на стороне Австро-Венгрии и Германии. Растерянность, овладевшая итальянскими правящими классами перед лицом европейской (как тогда считали) войны[650], побуждала их приветствовать нейтралитет, как возможность осмотреться, выиграть время. Мало кто знал в эти первые смутные дни, что следует делать дальше. Ясно было лишь одно: объявив нейтралитет, буржуазная Италия отнюдь не собиралась оставаться простой свидетельницей событий и отказываться от «своей доли» военной добычи; на том же заседании итальянского совета министров, на котором было принято решение о нейтралитете, постановили вести военные приготовления, «как если бы Италия с минуты на минуту должна была вступить в войну»[651].

Уже в первых числах августа от правительств Антанты пришло первое предложение Италии выступить на их стороне. Начались переговоры, которые шли в глубочайшей тайне. Готовясь расплачиваться из чужого кошелька, дипломаты Антанты не скупились: они обещали Италии принадлежавшие Австро-Венгрии Трентино и Триест, албанскую Валлону, готовы были благожелательно рассмотреть вопрос о выделении ей «доли» турецкого наследства. Но итальянская армия еще не оправилась после колониальной войны с Турцией, а для подготовки общественного мнения к столь резкому повороту от Тройственного союза к Антанте требовалось время, и, самое главное, конечная победа Антанты отнюдь еще не была очевидна.

В середине августа 1914 г., когда немецкая армия, сдерживаемая героическим сопротивлением бельгийцев, топталась у Льежа, переговоры Италии с Антантой шли бойко. Но, когда немецкие армии вторглись во Францию, благоразумие в Италии взяло верх, и итальянский министр иностранных дел Сан-Джулиано начал избегать встреч с дипломатами Антанты. А в последних числах августа, когда немцы грозили Парижу, правительствам Антанты было и вовсе сообщено, что Италия решила соблюдать нейтралитет. Им, однако, тут же дали понять, что это решение — не окончательное и может быть пересмотрено, если обстоятельства изменятся[652] (т. е. если военное счастье окажется на их стороне). Самое выступление Италии, буде оно состоится, — было отложено итальянским правительством до весны. Держалось все это в тайне.

В октябре 1914 г. Сан-Джулиано умер. Новый министр иностранных дел, барон Сидней Соннино, считался до начала первой мировой войны сторонником Тройственного союза. Склоняясь теперь к выступлению на стороне Антанты, он считал все же необходимым предварительно выяснить: не сможет ли Италия получить у Австро-Венгрии за сохранение нейтралитета «компенсацию», которую Антанта предлагает в качестве платы за опасности и риск войны. В декабре 1914 г. он поручил своему послу в Вене вступить на эту тему в тайные переговоры с Австро-Венгрией.