Чтение онлайн

Ход событий стал неуправляемым, так что матери пришлось вмешаться. Сначала она урезонивала свою дочь, требуя, чтобы та больше не позволяла себе таких интимностей с чужим мужчиной. Потом пыталась усовестить Жерике, который угрожал объявить о своей страсти прилюдно. Однажды он даже осмелился в шутку приподнять подол Марии концом своей трости, что навлекло на него выговор ее матери. За ухаживанием, поначалу пристойным, последовала череда игривых дерзостей, дошло уже до подарка — веера. Мария, хоть и была взволнована, стала избегать его, и отъезд барона положил конец этому неуклюжему прологу несостоявшейся идиллии.

В свои пятнадцать лет, взбудораженная открытием мира мужчин, Мария флиртовала с поразительной беспечностью: она любила нравиться, но не беря на себя никаких обязательств; ценила маленькие интимности, но развитие чувств ее пугало. Вместе с тем она оделила благосклонностью и, не отдавая себе в том отчета, обольстила одного за другим пятерых разных мужчин. Жерике считал, что некоторые вольности ему разрешены, но, когда мать девушки призвала его вести себя приличнее, он, не искушенный в классических манерах ухаживания, оказался обезоружен. Что с того? Стоило ему скрыться из виду, как Мария думать о нем забыла. Но как бы то ни было, в реакциях барона чувствуется мужская растерянность перед этим новым типом женщины: Мария, по большей части дразня дерзких, к робким была безжалостна.

Активная роль женщины во флирте — настоящий переворот по сравнению с традициями галантности. За несколько десятилетий, если не лет мужчина утратил прерогативу, которой обладал на протяжении тысячелетий, — исключительное право на первый шаг. Мария Башкирцева способна потрепать графа Мержеевского по щеке, чтобы сообщить о своем желании, — в глазах людей предыдущего поколения это был бы жест шлюхи. К тому же мужчина, сталкиваясь с женским вожделением, теряет привилегию куда более значительную — инициатора, ее наставника в этой области. Он имеет дело уже не с наивной цыпочкой, в которой призван разбудить желание, а с партнершей, которая, хоть и не разбирается в этом лучше него, может быть требовательной. Итак, если не считать профессиональных соблазнителей, молодой человек оказывается теперь не более раскованным, чем та, кого он хочет завоевать. В лучшем случае он набрался кое-каких навыков в веселых домах, но искусству обольщения там не учат. От него ждут, чтобы он выступил в роли, которая ему неведома.

Отчасти кризис мужской самоидентификации связан с тем, что оказалась поставлена под сомнение издревле нерушимая власть мужчины. «Это время (досуг) занимают галантные похождения, флирт, эротика, и тут мужское умение держаться подвергается испытанию, коль скоро ныне, когда мы открыли чувственность, в женщинах пробудилось вожделение». Доминирование самца в обществе поколеблено. Относительная свобода, предоставленная молодым людям в этой игре, где девичья честь не подвергается ущербу, — явление обоюдоострое. Будучи разрешен, флирт обретает черты обязательности. «На этой узкой полоске свободы приходится подтверждать свое мужское достоинство, — пишет Андре Рок. — Если подросток не флиртует, над ним нависает смутное сомнение в его мужественности».

Итак, перед нами новый ритуал любовного сближения, причем такой, учиться которому нет надобности. Анри Шабрилла высмеивает это шутовское заигрывание, доктор Богро издевается над провинциальными потугами на флирт, именуя их разновидностью кулачного боя. Но разве кто-нибудь учил этих молодых людей ценить нежность ласк и волнение плоти, рождаемое легким мимолетным касанием? Кто-нибудь им объяснил, что, когда женщина, кажется, открывается тебе, нужно все-таки умерять свои порывы? Тот, кому неведомы эти культурные коды, подобен поселянину, поневоле сводящему свои обольстительные уловки к тычкам да щипкам.

Во Франции насаждение флирта оборачивается пустой иллюзией: в скетче Леона Мишо д’Юмиака «Мисс Черри, преподаватель флирта» демонстрация этого факта доведена до абсурда. Героиня пьески тщится научить французов «пристойному флирту», но те только хихикают («Ах уж эти англичане! Только они способны вообразить подобные вещи») и упорно ищут во флирте еще один способ обольщения. Коль скоро это сатирическая комедия, мнимый холостяк, само собой, в качестве партнерши обретает собственную жену, так что обоим приходится схитрить, и они сводят счеты под видом флирта, Когда мисс узнает, какие узы связывают ее учеников, она приходит в восторг: никогда еще не удавалось заставить двух супругов флиртовать друг с другом — какую рекламу это создаст ей! Но ее методы тривиальны, к тому же под пером французского писателя флирт смахивает на галантное ухажерство: невинная болтовня, пение, легкий ужин. Ни следа той утонченной чувственности, которой отныне ждут от мужчин.

Литература желания пока что остается исключительно мужской, и писатели ничего не смыслят во флирте. Они выводят на сцену юных англичанок или американок, путешествующих по Франции и досаждающих будоражащими провокациями французам, к таким фокусам не привыкшим. Дивясь, как доступны эти иностранки, те воображают, будто они торопят их перейти к первым лобзаниям. Когда же девушка покидает их, не пытаясь на себе женить, изумление этих простаков доходит до последнего предела. Поль Бурже замечает с тем же недоумением: «Флирт — это бледная акварель любви». Он посмеивается над этим обычаем, однако предвидит в нем опасности для влюбленного француза. Дескать, оставаясь платоническим, флирт не представляет никакого интереса, а сменив характер, влечет за собой все терзания страсти. Это игра, где победителю ничего не перепадет, зато проигравший рискует потерять многое. Если же говорить о женщине, она только и может, что запятнать себя: роза, даже будучи еще не раскрывшимся бутоном на кусте, если ее «полапали» (имеется в виду флирт, далеко зашедший, хоть и без обладания), хуже той, что завяла после того, как ее сорвали (то есть женщины, что отдалась).

Бурже выражает абсолютное пренебрежение к мужчине, который «трется», «касается», «ныряет», позволяя себе «целовать руку повыше локотка, слишком долго похлопывать по ладошке, если ее не убирают, ухватить стопу в расшитом башмачке и шелковом чулочке, поставленную на табурет, коситься на прелестный бюст и нагибать голову, чтобы получше разглядеть контуры»: тактика, обреченная на поражение, приносящая лишь «смутные ребяческие услады», отнимая все шансы на победоносный финал. «Всякая ласка, не ведущая к цели, уменьшает вашу власть над женщиной». Такова реакция французского самца, не признающего любви без полового завершения. Мода на флирт шла вразрез с подобным взглядом на вещи. Флиртующей девушке грозила серьезная опасность оказаться обесчещенной слишком предприимчивым поклонником. Коль скоро законы не обязывают соблазнителя «исправить нанесенный ущерб», маркиза де Помпейан утверждала, что такие «мальчишеские обыкновения и вольности в духе англичанок и американок» недопустимы.

Это, впрочем, не более чем опасения моралистки. Катрин Поцци в 21 год затеяла дружеский флирт с Жаком Мише, которого она «имела глупость» завлекать. Этого хватило, чтобы убедить его, что он ее любит и пользуется взаимностью. «Мы, что ни день, звоним друг другу, нервно и нетерпеливо стремясь к новой встрече». Однако чувства Катрин куда более смутны. К этому «другу-брату, простому и обаятельному», она находит в себе лишь что-то вроде нежности. Тем не менее флирт мог бы завести их весьма далеко: она жаждала оказаться в его объятиях, «рискуя дойти до настоящих безумств». Но Жак, получивший хорошее воспитание, попросил ее руки. Катрин отказала, ужаснувшись при мысли, что это «заключит ее в рамки, из которых никогда уже не выйти».

То же недоразумение стало основой успеха романа Марселя Прево «Полудевы» (1894). Тридцатилетний автор, выросший в атмосфере флирта, сумел описать этих женщин, отвергающих дилемму — быть девственницей или потаскухой. Но должны ли любительницы флирта признать верным свое отражение в этом зеркале? Прево реагирует на изображаемое явление как мужчина, видя в таком раскрепощении тела равнодушие к собственной репутации.

Катрин Поцци, которая никогда не отказывалась ни от флирта, ни от своей чести, этим оскорбилась. Роман показался ей не слишком правдоподобным: сама не имея ничего общего с Аньес, она не встречала таких молодых особ, что, «не брыкаясь, позволяют насиловать себя, предлагая пригожим господам, сумевшим понравиться, свое тело так же легко, как предлагают кусок хлеба или коробок спичек». Если этот тип женщин и существует во Франции, он возможен только среди дам полусвета или просто кокоток.

Таким образом, пространство маневра скудно. Катрин, флиртуя с секретарем своего отца, сама себя корит за «непростительное легкомыслие». Но она не в силах удержаться, так влечет девушку эта игра с огнем, а ведь есть риск, что служанка застанет ее «в крайне компрометирующей, самой что ни на есть недвусмысленной позе». Компрометирующей потому, что они чужие: Катрин сожалеет, что он ей не брат или кузен — в этом случае их игры считались бы вполне невинными. Им в ту пору 16 и 25 лет, тем не менее в ее представлении речь идет именно о флирте: соприкосновение тел, пусть игровое, пробуждает чувственность, которая была бы не менее взбудоражена, будь молодой человек ее близким родственником. Она в этом не заблуждается: далее, как нетрудно заметить, в ее дневнике недаром попадаются вырванные страницы, относящиеся к началу ее увлечения флиртом.