Чтение онлайн

Девушки из хороших семей в те годы еще умели соблюдать требования респектабельности, не смешивать флирт с распущенностью. Женщина, предаваясь флирту, не допускала, чтобы он принял неприличные формы. Для нее это была единственная возможность проявить свою чувственность, не шокируя мужчин и не теряя доброго имени. Парням же приходилось туго, им было труднее обрести равновесие в новых условиях. Флирт ощущался как переворот, подмена естественного порядка вещей: «В спаривании, то есть в соединении двух отдельно взятых сексуальных существ, наиболее активен мужчина, самец, проявляющий инициативу», — пишет Огюст Форель. Примитивные народности, равно как и животные, чтут этот закон. В ходе истории ухаживание заняло место схваток между самцами. Но в Европе XIX века мужчина чаще становится объектом домогательств, чем женщина, и «последняя в конце концов превосходит его в искусстве флирта, то есть сексуального завоевания».

Без сомнения, не случаен тот факт, что именно в конце XIX века появились новые модели мужской самоидентификации. Гомосексуалист (это слово появилось в 1891 году), по-прежнему считаясь нарушителем закона и изгоем респектабельного общества, в творческой среде воспринимается лучше. Спортсмен может проявлять мужественность иным способом, нежели в области секса, и свой состязательный инстинкт утоляет, не прибегая к умножению любовных побед. При всей разности обе эти модели сходны в одном: они обеспечивают мужчине его идентичность независимо от взаимоотношений с противоположным полом.

Флирт тоже внес свою лепту в формирование новой мужской идентичности. К тому времени, когда первая генерация его приверженцев сошла со сцены, он встроился в пределы общей традиции любовного завоевания между первым шагом устаревшей галантности и обязательным заключительным этапом — соитием. Флирт, откровенно выражая желание, исключает его исполнение. Но в Прекрасную эпоху, то есть в промежуток от Франко-прусской до Первой мировой войны, проявления этого желания достигают таких высот, какие шокировали бы мисс Черри. От беглого взора, «призывного и робко влюбленного», «мимолетного прикосновения, неощутимого и по видимости случайного», мы в этом плане дошли до «лапанья, расцениваемого как непристойное», если не до «сексуальных возбуждений, способных даже приводить к оргазму». Ведь легкое, но повторяющееся трение одежд «о половой член возбудимого танцора» может вызвать эякуляцию, напоминает Форель. В таких ответвлениях флирта нет должной деликатности, они достойны дешевых кокеток из кабаре. Поэтому Форель рекомендует ограничивать его замечаниями, слегка окрашенными чувственностью, тонкими намеками с сексуальным оттенком. Итак, вот и флирт приспособился к истинно французскому искусству элегантной гривуазной шутливости, которой галлы кичатся еще со времен Вольтера.

Что до заключительного этапа, он со временем тоже реинтегрировался в национальный обиход. Игровой флирт, разом исключающий и брак, и сексуальные отношения, был упразднен росчерком пера. Жаф и Сальдо настоятельно указывали на опасности этого «наслаждения любовным завоеванием, за которым нет ни любви, ни вожделения»: один из двоих всегда оставляет там свое сердце. Форель признавал флирт нормальным явлением, если он происходит в русле завязывания отношений, но как самоцель это симптом извращения сексуальной жизни. Так, встроившись в традицию французской галантности, флирт послужил переходом от сближения на вербальном уровне к сексуальному исходу.

Таким образом, флирт начал внушать страх, ведь женщины не всегда готовы уступать так уж легко. Та же Катрин Поцци спустя пятнадцать лет после начала своих подростковых флиртов едва не стала его зачарованной жертвой. Это случилось с ней в доме ее друзей из семейства Самазёйль. Желая развлечь гостью, Рене без определенных намерений приударил за ней. Легкие прикосновения, несколько туров вальса, когда партнеры прижимались друг к другу: они «играли в желание». В спальне, куда он последовал за ней, приключение могло бы завершиться, но она не решалась зайти так далеко, а тут еще подруга, застав их, воспользовалась поводом, чтобы поцеловать Катрин. Та едва избегла финальной развязки. «Сама не знаю, — радостно повествует она, — кому из них я могла бы уступить, но это было очень, очень близко». Подобный флирт, не рассчитанный на то, чтобы развиться до уровня сексуальных отношений, разбудил беспредметное желание, которое не сосредоточилось персонально на Рене или на подруге, но могло быть использовано как тем, так и другой, а чего доброго, и любым из гостей. Вот в чем опасность.

Стало быть, кадрить мужчину ничуть не проще, чем соблазнять женщину. Мишень мужского пола привлекает индивидов двух типов, к которым все приучены относиться настороженно: роковую женщину и гомосексуала. И тот и другая, каждый по-своему, ставят под сомнение мужественность своей добычи. Конец века еще знал, «как плачевна судьба любящей женщины», о чем писал Бальзак: «Не имея возможности действовать подобно мужчинам, она принуждена покорно ждать».

Порукой тому следующая история, разыгравшаяся в 1895 году между известными поэтами. Пьер Луис просил руки Мари де Эредиа. Однако его соперник Анри де Ренье имел больше шансов добиться согласия ее отца, которому он обещал уладить его дела с кредиторами — тот проигрался. Оскорбленная тем, что ее хотят сделать ставкой в денежном вопросе, Мари тотчас отдала предпочтение Луису и нашла самый радикальный способ сломить сопротивление родителя: стать любовницей своего избранника. Она пошла к юному поэту и предложила ему себя. Не тут-то было — он тотчас к ней охладел: автор «Песен Билитис», хоть и пропах адской серой, был шокирован и отверг бесстыдницу!

Засим последовал длительный процесс обольщения, в котором он оказался дичью, причем сбитой с толку. В ресторане Мари пронзила его мученическим взором и, подкрепляя впечатление, толкнула ножкой под столом. Пьер, уклоняясь, подогнул свои ноги под стул. «Но дело на том не кончилось, уходя, я получил еще конвульсивное рукопожатие, трагический взгляд и даже подергивание губ, право слово, исполненное весьма недурно». Ему пришлось отклонить несколько приглашений из опасения оказаться в пределах досягаемости ее левой ноги, когда же он бывал на приемах у Эредиа, она усаживалась на канапе так близко, что почти к нему на колени. Отбросив колебания, она теперь и прилюдно могла делать ему знаки ногой — велико же было смущение поэта! Два года столь упорной осады принесли свои плоды: Мари завоевала-таки Пьера Луиса и в октябре 1897-го от него забеременела. Но замуж тем не менее она выйдет за Анри де Ренье.

Девичья дерзость способна расхолаживать не меньше, чем мужская трусость. Причиной тому — долгие века чинного воспитания. Начиная с XVI столетия девушек учили держать глаза потупленными, а вот Робер де Блуа (XIII век), напротив, рекомендовал им смотреть прямо перед собой и здороваться с встречными, однако на мужчинах взгляда подолгу не задерживать. У Доно де Визе, драматурга XVII века, только старуха и куртизанка позволяют себе зазывно глядеть на мужчин. Святоша не осмеливается поднять глаза даже на своего любовника. Учебники хороших манер XIX века это предписание отменили, признав, что «взгляд — могущественное оружие добродетельного кокетства». Тут можно было бы прибавить: единственное оружие. Его преимущество — двусмысленность: он привлекает внимание, но в случае отказа или чересчур бурной реакции позволяет изобразить полнейшую невинность.

К тому же, закидывая крючок таким манером, женщине подобает сохранять скромность. Наиболее экспрессивен взгляд искоса, менее дерзкий, но более красноречивый, «то, что обычно называют «строить глазки», — можно прочесть в тогдашних пособиях. Злоупотребляя этим приемом, недолго вызвать комический эффект. «Эти робкие влюбленные, которые мнят, будто выглядят очень соблазнительно, когда томно вращают глазами, возбуждают смех там, где надеются внушить страсть», — сокрушается Сент-Альбен. Для хорошо воспитанной девушки и это — уже бесстыдство. Ведь женские глаза слишком исполнены чувственности, подобно очам Кармен, «сладострастным и жестоким», их призыв невозможно истолковать двояко! Одним-единственным взглядом девушка может погубить себя — ее сочтут легко доступной.

При всем том XIX век зачарован образом предприимчивой красотки. Романтическая обольстительница — это уже не тот, прежний тип, который от Евы до маркизы де Мертей, по сути, почти не эволюционировал, менялись только варианты сближения. Теперь же на сцене появляется роковая женщина, соединившая в своем арсенале приемы пассивного обольщения и маневры хищницы. Примером этого рода может служить Кармен. Две сцены, где она выступает в подобном качестве, соблазняя повествователя и дона Хосе, строятся по единой модели. Сперва общепринятая пассивная манера, создающая у мужчины впечатление, что здесь его, может быть, ждет победа. Букетик в волосах, необычный наряд (она в черном в час, когда другие женщины одеты по французской моде, а на работу отправляется в красной короткой юбке) — все это привлекает внимание. Ее движения, покачивание бедер при ходьбе — вызов, адресованный всем и каждому. Но это не значит, что она ждет, когда мужчина проявит инициативу. Она сама делает первый шаг, особенно если видит, что ее приемы не эффективны: дон Хосе — единственный, кто не пялит на нее глаза, его-то ей и захотелось соблазнить.