Чтение онлайн

35. Николай (Мыкола) Скрипник

После промедлений и раскачки в начале двадцатых украинизация образования и прессы пошла более быстрыми темпами, особенно в 1927–1933 годы, в бытность наркомом просвещения Николая Скрипника. К 1929 году 83 % начальных и 66 % средних школ республики вели обучение на украинском языке, причем среди всех учеников украинского происхождения 97 % получили возможность обучаться в украинских школах. По сравнению с периодом царских запретов на обучение на украинском языке это был гигантский прогресс. В высшей школе этот процесс шел медленнее, однако и здесь результаты были впечатляющими, особенно если учесть, что украинизация высшего образования началась буквально с нуля. Не менее выдающимися были и завоевания в прессе и книгоиздании. В 1922 году на украинском языке выходило лишь 29 % всех книг в республике; 102 русскоязычных издания составляли почти всю массовую прессу, 30 украиноязычных газет были на этом фоне почти незаметны (как правило, это были местные малотиражные издания). К 1931–1932 годам на украинском языке выходило 88 % периодических изданий, в том числе большинство крупных газет республики, и 77 % книг [162] . Конечно, это еще не означало, что украинские книги преобладали на полках магазинов, поскольку три четверти продаваемых в Украине книг были изданы в России. К тому же горожане охотно читали центральные русские газеты, которые печатались в Москве.

Как бы то ни было, новые исследования в Украине и за рубежом ставят под сомнение традиционное видение украинизации — якобы в результате успешной политики в городах, на заводах и в учреждениях стали преобладать носители украинского языка. Украинские историки предостерегают от преувеличения реальных результатов этой политики. Как утверждают их зарубежные коллеги, украинские города скорее стали двуязычными, чем украиноязычными, а русская культура и далее преобладала среди рабочего класса и служащих, хотя в их числе теперь было больше этнических украинцев. Конечно, это означает, что украинизация не достигла своих целей, и все население республики так и не стало украиноязычным [163] .

Однако не стоит и недооценивать достижений в культурной сфере Украины. Каковы бы ни были реальные мотивы центра и с какими бы ограничениями ни сталкивалась украинизация, советская власть способствовала завершению процесса формирования украинской нации, создав полноценную национальную культуру, систему образования и административный аппарат.

Политика коренизации была рассчитана на то, чтобы ослабить местный национализм, для этого предполагалось предоставить нерусским национальностям формы, в которых могла бы протекать их национальная жизнь, хотя при этом речь не шла о реальном суверенитете. Тем не менее, большинство национальностей в советском государстве получили свои территориальные образования с официальными границами и собственными экономическими интересами. Поэтому возникновение местных элит в 1920-х годах, а также использование этнической принадлежности как инструмента массовой политики во многих республиках привели к так называемому националистическому уклону Политические деятели, которых впоследствии назвали «национал-коммунистами» (термин возник после Второй мировой войны), полагали, что социалистическое и национальное строительство должны органически дополнять друг друга. Правда, ни в одной из республик национал-коммунисты не выступали единым политическим фронтом. Национал-коммунизм скорее был идеологической реакцией на централизацию и ассимиляцию.

Осенью 1925 года во время встречи Сталина с делегацией украинских коммунистов из Польши нарком просвещения УССР Александр Шумский предложил, чтобы КП(б)У возглавил украинец по национальности. По его мнению, назначение Власа Чубаря вместо Кагановича крайне благоприятно сказалось бы на имидже партии. Шумский также неодобрительно отозвался о политических ограничениях украинизации и раскритиковал низкие темпы ее развития, особенно в промышленности и профсоюзной работе. Сталин ответил, что ставить украинца во главе республики еще не время [164] . Однако в апреле 1926 года он вновь обратился к этой теме, направив украинскому руководству длинное письмо. Сталин как бы разделял обеспокоенность Шумского, но в то же время отвергал предложения украинского наркома. Насильственная украинизация русского или ассимилированного пролетариата в Украине, по его мнению, была недопустима, так как могла привести к отчуждению рабочих от партии и спровоцировать рост этнической вражды. Кроме того, она была излишней, поскольку в перспективе приток украинских крестьян в развивающийся промышленный сектор все равно изменит национальный состав украинского рабочего класса. Сталин также предупреждал, что без контроля со стороны партии полномасштабная украинизация может вылиться в борьбу «против “Москвы” вообще, против русских вообще, против русской культуры и ее высшего достижения — ленинизма» [165] .

Получив сигнал из Москвы, верные Сталину члены ЦК КП(б)У развернули кампанию против Шумского. В течение 1926–1927 годов его публично критиковали как «уклониста» и лишили всех ответственных постов. Особой поддержки в КП(б)У Шумский не нашел, однако украинские коммунисты в польской Восточной Галиции не боялись выражать солидарность с его взглядами. Коммунистическая партия Западной Украины даже подняла этот вопрос на заседании Коминтерна, что, правда, ни к чему не привело.

Пока большевики изобличали «шумскизм» в стране и за рубежом, в советской Украине обнаружился новый «националистический уклон». В 1928 году молодой экономист Михаил Волобуев опубликовал в журнале «Большевик Украины» (официальном издании КП(б)У) две дискуссионные статьи. Волобуев доказывал, что и при царском правительстве, и при советском Госплане имела место колониальная эксплуатация Украины. По его словам, в середине 1920-х годов собранные советским правительством в Украине налоги примерно на 20 % превышали ту сумму, которая была потрачена на нужды республики, в то время как остальные средства вкладывались в строительство новых фабрик на Урале. По мнению автора статьи, украинская экономика представляет собой отдельную систему, которая должна всецело находиться под контролем республиканского руководства, поскольку только экономическая независимость поможет справиться с наследием колониализма. Партийные идеологи заставили Волобуева отречься от своих взглядов, тем не менее появление его идей на страницах официального партийного органа уже само по себе было знаменательно [166] .

Проявления национал-коммунизма были особенно заметны в сфере культуры и гуманитарных наук. В 1925 году ведущий писатель того времени Николай (Мыкола) Хвылевой обратился к украинской интеллигенции с призывом ориентироваться на европейскую культуру. Осудив провинциализм и слепое копирование русских культурных образцов, он выступил со скандально известным лозунгом «Подальше от Москвы!» («Геть від Москви!») [167] . Против взглядов Хвы-левого выступил сам Сталин — в 1926 году он направил в ЦК КП(б)У письмо, в котором критиковал писателя за его призывы к интеллигенции повернуться лицом к Западу. После этого письма Хвылевого подвергли жесточайшей критике, и он был вынужден осудить свои ошибки.

В 1928 году «уклонистом» был объявлен еще один видный партийный теоретик, директор Украинского института марксизма-ленинизма Матвей Яворский. По мнению Яворского, украинская революция была не просто частью русской революции, но и результатом борьбы украинского народа за свое освобождение. Партийное руководство обвинило Яворского в том, что он измышляет существование самостоятельного украинского революционного движения, исключило его из партии и начало охоту на ведьм в украинской исторической науке [168] .

История Николая Скрипника показывает, сколь запутанна была идеологическая борьба 1920-х годов. Будучи видным украинским государственным деятелем, Скрипник активно содействовал украинизации, что не мешало ему первым критиковать «национал-уклонистов» Шумского и Хвылевого. Вместе с тем, современные ученые совершенно оправданно называют самого Скрипника одним из лидеров украинского национал-коммунизма, но при этом они испытывают сложности, пытаясь согласовать эти две стороны его деятельности [169] . Однако, помещая Скрипника сегодня в один ряд с другими национал-коммунистами, важно понимать, что тогда, в 1920-е годы, ни партийное руководство, ни сам Скрипник не считал себя союзником Шуме-кого, Хвилевого или Волобуева. Клеймо «национал-уклониста» было поставлено на него лишь после того, как в начале 1930-х годов изменилась сама линия партии.

Хотя украинизация еще не достигла высшей точки, атаки на национал-коммунистов в конце 1920-х годов указывали на ужесточение партийной линии в вопросах украинского национального строительства. Долгое время историки объясняли эту перемену тем, что, по мнению Кремля, украинизация зашла слишком далеко, однако новые исследования связывают изменения курса скорее с политическими, а не с социальными последствиями украинизации — прежде всего с распространением национал-коммунизма [170] . Как бы то ни было, реакция властей была крайне жесткой. Во время партийной чистки 1929 года специальная комиссия исключила из партии 24 204 человека, или 9,8 % всех членов КП(б)У, среди них значительное число национал-коммунистов [171] .

От коренизации выиграли не только украинцы, — параллельно эта политика способствовала развитию многочисленных национальных меньшинств Украины. К 1931 году в местах компактного проживания русских, евреев, немцев, поляков, болгар, греков, чехов, албанцев, молдаван, белорусов и шведов были созданы 25 национальных районов и более тысячи национальных сельских советов [172] . Внутри этих национальных районов можно было использовать свой язык в судах и делопроизводстве. В этих регионах, как и в больших многонациональных городах, шло бурное развитие образования и прессы на языках национальных меньшинств. Многие русские, принадлежавшие в империи к доминантной национальности, болезненно относились к украинизации и созданию административных районов для других национальностей, однако для национальных меньшинств политика коренизации сулила широкие перспективы свободного культурного развития. К концу 1920-х годов особенно заметным стало возрождение еврейской культуры на языке идиш (в Украине тогда проживало 1,6 миллиона евреев), а также культуры крымских татар.

Хотя украинизацию городов нельзя считать завершенной, она привела к важным социальным изменениям. Число городских жителей постоянно росло: в 1920 году оно составляло 4,2 миллиона, а к 1928-му достигло довоенного уровня в 5,6 миллиона, причем этот рост происходил главным образом за счет миграции из сел. В результате доля украинцев в городском населении выросла с 33 % в 1920 году до 47 % в 1926-м. Украинские крестьяне, переезжавшие в 1920-е годы в большие города, уже не ассимилировались в русскую культуру. Фактическое двуязычие украинских городов свидетельствовало о том, что они перестали быть островками русского языка и культуры посреди моря украинского крестьянства. Житель деревни, переехавший в город в конце 1920-х годов, обнаруживал украинские уличные указатели и плакаты, посещал украинские театры и школы, встречал украиноязычных чиновников и милиционеров. Как сообщает один писатель в своих мемуарах, в больших городах даже проститутки начали говорить по-украински [173] .