Чтение онлайн

– Рыбу ты тоже с чешуёй ешь? Или всё-таки чистишь? – пренебрежительно бросил он.

– С чешуёй! – с вызовом заявила Настя.

– Девочка, - с угрозой в голосе сказал ей Иван Иваныч, - ты мне не дерзи, я этого не люблю.

Настя его уже особо не слушала, она бесцеремонно залезла руками в тарелку и принялась креветки от души потрошить, очищая от «шелухи». Потом обмакнёт в соус и в рот, обмакнёт и в рот.

– Ну, как, вкусно? – довольно поинтересовался дядька.

– О-о-о! – промычала Настя и показалась ему большой палец.

Вскоре она уже занялась лобстером, с увлечением обсасывая все его рыжие непробиваемые части: крупные клешни, и брюшко, и «панцирную» спинку. Как таких чудищ едят, Настя не знала, но, опираясь на сиюминутный опыт с креветками, поняла – следует чистить, однако как не отметить, что приготовленное в ресторане всё вкусно, и чудище, сваренное в бульоне, сдобренным ароматными специями, да ещё политое сверху сливочным маслом с чесноком и соевым соусом, хочется просто облизывать. Настя и давай лобстера со всех сторон языком лизать. И в этот самый животрепещущий момент кулинарной вакханалии, Иван Иваныч вдруг заторопился, бросил салфетку в тарелку, быстро вскочил и, как тётки на рынке, замахал перед Настиным носом толстенькой ручкой:

– Пошли скорей, пошли.

– Сейчас, - капризно пропела Настя и с причмокиванием подцепила лобстера языком, - доем и пойдём. Фотоаппарат не убежит!

Но он её не слушал, рванул за испачканную в соусе руку и поволок на второй этаж.

– Ты чё? – закричала Настя. – Дай руки-то вытру!

– Сейчас придём, руки помоешь, и сама помоешься.

…

Они пришли в роскошный номер, обитый тёмными цветными обоями, с тяжёлой массивной мебелью и огромной кроватью посередине.

Иван Иваныч подбежал и быстро задвинул бархатные шторы. Пока Настя глазела по сторонам, он уже стянул брюки.

– Мы это… Фотографироваться не будем, что ли? – упавшим голосом прошептала она.

– Ладно, ладно, брось прикидываться! – заворчал Иван Иваныч. – Можно подумать, пай-девочка из приличной семьи. Гулёна ты непутёвая! Ума – во!

И он постучал костяшками пальцев по её голове.

Ком в горле застрял у Насти, слёзы сами заструились у неё из глаз. Уж что только ей не пришлось вытерпеть, уж как только её ни обзывали и в школе, и во дворе, и в магазине, и в электричках! Она стряхивала с себя и шла дальше. Ничем не запугаешь, ничем не удивишь. Но теперь…

Боль пронзила её насквозь. Что же это делается на белом свете? В лицо, вот здесь, среди всего этого великолепия: шикарной мебели и шикарной еды, плюнули и – не заметили. Словно, так и надо. Словно, она, Анастасия Витальевна Пастухова, самка, у которой отсутствуют сердечные привязанности и которая не то, что не имеет стыда, а не имеет права на стыд. Не человек она. Половичок, что всегда грязный, о который можно и нужно вытирать грязные ноги.

Ивана Иваныча отнюдь не тронули её слёзы, он отреагировал весьма обыденно: потёр ладони и скороговоркой пробубнил:

– Супружеский долг. Исполняется впервые!

И скинул с себя остальное фирменное тряпьё, оставшись «в чём мать родила».

– Я тебе приплачу, так что обиженной не будешь. Не реви и иди сюда. Побыстрей!

Он насмотрелся на девчонок, которых относят к разряду продажных (за деньги, тем более за большие, сделают, что можно и что нельзя), и не испытывал ни капли сочувствия. Испуг и смущение у них присутствовали исключительно в первые разы их распутной жизни, потом претерпевало деформацию буквально всё: мировоззрение, философия, взгляд на прошлое, настоящее и будущее; девчонки превращались в циничных, извращённых стерв, не знающих стыд.

Сейчас Иван Иваныч стоял голышом и, зевая, почёсывал брюшко, истёртое туго затянутым ремнём.

Настя взглянула на него, маленького, лысенького, плюгавенького, и подумала: «Жалко его». Ну, какая нормальная женщина захочет с таким любовь крутить? Ему для интима лишь кого-то на стороне снимать и за деньги обязательно; он, хуже лобстера, тот хоть страшен, да вкусен, а этот просто до ужаса противен. «Крутой лямур» с ним возможен только под наркозом. Потом глаза её непроизвольно соскользнули вниз. Она тут же вытерла слёзы. Её испорченность, или можно сказать так – полное отсутствие воспитания, в данном случае оказалось как нельзя кстати. (Оказывается, всё нужно в этой жизни, и левое, и правое). Настя, сидевшая на кровати и только что горевавшая о своей разнесчастной судьбе, вдруг встрепенулась и, ткнув пальцев в Ивана Иваныча, то есть в его мужское хозяйство, с детской непосредственностью выдала:

– Как у моего Стасика! Таких же размеров.

И, откинув голову, неприлично громко загоготала.

– Ему и трёх нет!

Что тут началось! Иван Иваныч, как был голышом, так и накинулся с кулаками на Настю. Но она, закалённая в битвах, проворно отскочила в сторону и стала носиться галопом по всему номеру, ловко прыгавая из стороны в сторону; она кидала в него разные предметы: ботинки, настольную лампу, чугунное пресс-папье в виде собаки (в ногу Иван Иванычу попала), подушки (самые безобидные из всех «боевых вещей»), но его такими пустяками не возьмёшь, он целенаправленно стремился взять реванш и, поймав уличную девку, призвать её к ответу, совершив затем справедливое возмездие. Когда он всё-так смог схватить её за руку, Настя привычным движением нагнулась и так остервенело цапнула его зубами – они у неё выросли крепкими – что он издал оглушительный рёв, раскатистый и полный предсмертного ужаса, чем переполошил всё заведение, претендующего на статус элитного. Кто-то подошёл к дверям их номера и стал отчаянно стучать и требовать, чтобы тотчас открыли, угрожая вызвать милицию.

В милицию Настя не хотела (Иван Иваныч, скорей всего тоже). И она крикнула в пространство:

– У нас тут это…эротическая фантазия!

Она хотела ещё что-то добавить, но Иван Иваныч, обезумевший и от боли, и от Настиной наглости, опять поскакал за ней. Может, он её и поймал бы, но дверь с грохотом выбили, и Насте удалось выскочить в коридор. И она, не помня себя, вдохновенно помчалась со всех ног по паркету, потом вниз по лестнице, судорожно оглядываясь на голого Ивана Иваныча, не сдающего позиций, несущегося за ней как есть босиком и не теряющего надежды поймать и наказать свою обидчицу (пятнадцатилетнюю девчонку, во внучки ему годящуюся).

На улице она пронеслась мимо растерянных дядей в костюмах, подбежала к «пятёрке», рядом с которой её провожатый, развязный неопрятный парень, картинно курил длинную толстую сигару. Он видел, как за ней выскочил явно не в себе абсолютно голый клиент, что пользуется услугами их агентства на постоянной основе; ему не дали продолжить «бег с препятствиями» его же охранники, схватив и пытаясь вразумить.

– Чего это вы? – оторопело спросил парень, рассматривая запыхавшуюся Настю, у которой юбка задралась до живота, а один туфель оказался без каблука.

Настя, набрав побольше воздуха, как могла, объяснила:

– Не по Хуану сомбреро!

…

Уже когда отъехали на приличное расстояние, Настин провожатый начал выступать и махать перед её носом кулаками. Но её после пережитого уже было ничем не запугать.

– Только тронь – сядешь! Я малолетка, понял? Скажу изнасиловал – и зона завсегда твоя! И батя за меня постоит. А черноглазого у метро Тульская знаешь? Он мой хахаль, тебя семь раз об дверь, один раз – об рельсы. Кишки тебе выпустит, не сомневайся!