И неродившийся, и навсегда уснувшийВо власти, может быть, тождественного сна.Без страха думаем о вечности минувшей,Но почему-то ночь грядущая страшна.Быть может, испугал бессмысленной насмешкойКороткий путь земной, и путник ждет с тоской,Что там, как на земле, он будет снова пешкойВ руке лунатика за шахматной доской.
1948
«В какой неразгаданной чаще…»
В какой неразгаданной чащеРождаются наши сны?Мне снится, что в комнате спящейОбрушились три стены.Дурманит и душит отраваВ излучинах трех путей —Свобода и Счастье и СлаваСмеются во мгле аллей.Но листья в саду облетели…Бессильны земные сны!Разрушить они не сумелиЧетвертой глухой стены.
1947
Моему брату («Вчера ты улыбнулся мне…»)
Вчера ты улыбнулся мнеЗнакомой с детских лет улыбкой,И наше горе в тихом снеКазалось странною ошибкой.Я помню смех и голос твой,И шарф, повязанный небрежно…И ты живой — совсем живой —Не знал о том, что неизбежно.Давно я, как во сне, живуИ я не знаю, где границаМеж лютой мукой наявуИ счастьем, что так редко снится.
1945
ИЗ ЦИКЛА «АЛЬПИЙСКИЕ ОЧЕРКИ»
I. «Бродить по склонам без дороги…»
Бродить по склонам без дорогиВ ночной холодной синеве,Когда скользят бесшумно ногиВ обрызганной росой траве.Остановиться на подъемеИ сквозь предутреннюю мутьНа мир в благословенной дреме,На бестревожный мир взглянуть.Смотреть, как заалеют скалыИ вспыхнут снежные поля,Как пробуждается усталоНеотдохнувшая земля,Как дрогнут каменные кручиСквозь слезы многоцветных струй,Едва земли коснется жгучий,Жестокий солнца поцелуй.
1948
II. «Снова запах нагретого сена…»
Снова запах нагретого сенаАромат вечерних луговРаздвигает привычные стеныСнова вижу взлёт облаковИ зубчатых вершин очертанья —Их расплавленное кольцо…Горный ветер и чье-то дыханьеОбжигают опять лицо.Мы сбегаем по скользкому скатуИ мы слышим бубенчики стад.Мы несемся навстречу закату —В ледниках пламенел закат.Я, быть может, от блеска ослепла,Захлестнуло волной тоски…Умирали над грудой пеплаОкровавленные ледники.
1948
III. Полет («Капор узорчатой вязки…»)
Капор узорчатой вязки,Яркий платок шерстяной.Быстрые мчатся салазкиУзкой тропой ледяной,Спуском среди оснеженныхИ угрожающих стен.Мускулы рук напряженныхИ — неожиданный плен.Сердце биенья и взлёты,Взлёт на высокий откос.Снежная пыль, повороты,Пляска растрепанных кос.Солнечной скользкой тропинкиБелая-белая твердь…Бьет при мгновенной заминкеБелыми крыльями смерть.Голос как будто влюбленныйЧудится вновь на лету…Весело мне, изумленной,Мчатся с тобой в пустоту!
1948
IV. Наш день («Когда судьба бросала нам подарки…»)
Когда судьба бросала нам подарки,А их поднять мешала только лень,Родился он, дождливый и неяркий,Нам Провиденьем данный день.Поднялся он над редкими лесами,Где изгибались узкие мосты,Где плакали холодными слезамиУ пропасти колючие кусты.И он ушел, когда по влажным скатам,Звеня вдали, спускались с гор стада…Но где-то там, за облачным закатом,Наш день остался навсегда.
1946
«Захлебнется улица дождем…»
Захлебнется улица дождем…Он стучит, как в сердце перебои.Почему мы счастья только ждем?Дома были синие обои,Столик под кисейною волной,Зеркало в серебряной оправе…За больничной крашеной стенойУдержать меня никто не в праве!Вьется трещина по той стене,Как тропинка, что вела к ущелью.Я взберусь по ней… На вышинеПахнет снегом и морозной елью.И снежинки легкие, звеня,Расцветают вновь на рукавицах.На салазках вдаль ты мчишь меня…Расцветают слезы на ресницах.
1947
Возвращение домой («Передо мною белая страница…»)
Передо мною белая страница,За мной итоги многоцветных лет…Зачем писать о том, что только снится,Чего давно на свете больше нет?Но лист покрыли черные изломы,Слова колдуют и поют в ночи —В развалинах разрушенного домаЗашевелились тихо кирпичиИ подымались тесными рядами,И выросла знакомая стена.Обнявши стену цепкими руками,Тянулся плющ и вился у окна.А на окне вздохнули занавески,Узнал шаги проснувшийся паркет,На старой люстре вспыхнули подвескиИ улыбнулся бабушкин портрет.
1949
То, чего не было («Когда стихают шумы дня…»)
Когда стихают шумы дняИ только сердце бьется гулко,Опять, опять зовет меняМоя заветная шкатулка.В ней спрятан необычный клад,Загадочный и невесомый —На блеклой ткани чисел рядИ букв причудливых изломы,Как символы далеких дней…Но это — не воспоминанья:Лежат, нетронуты, на днеВозможные переживанья.Копила я за часом часИ запирала бережливо,Чтоб юных радостей запасНе тратить слишком торопливо.Преследуя упорно цель,Старалась у себя украсть яКонцы веселые недель,Мгновенья молодого счастья.Не знаю, что таят они —Я выбирала их случайно,И нерастраченные дниОкружены тревожной тайной.Сейчас я трону наугадВолшебный знак на тонкой ткани.Мне страшно: вдруг я невпопадЗапретные раздвину грани?Шагну на скользкую ступень?Коснулась… Слышу плач метелиИ вижу незнакомый деньДекабрьской пасмурной недели.Брожу ли с ним? В лесу… вдвоем?«Да, — шепчет оснеженный ельник, —О, вспомни, что в ларце твоемТы заперла один сочельник…»И рассказал мне вьюжный деньТак убедительно и ясно,Что жизнь моя прошла, как тень, —Я двадцать лет ждала напрасно.Стоит, забыта и пуста,Теперь ненужная шкатулка…Ее покинула мечта:Одна короткая прогулка.
1945
«В хранилище книжном Нью-Йорка…»
В хранилище книжном Нью-ЙоркаНечаянной грезой — на миг —Мелькнули вишневая горкаИ ворох растрепанных книг.Не знаю уютней читальни,Чем та — на душистом ковре.Мой край незабытый и дальний,Мой рай на тенистой горе!Ведь там — за обрывом отвесным —Желтели родные поля,И чем-то до боли чудеснымРодимая пахла земля…