Воронцовский дворец все на том же месте —полуподлец строил прочно для полумилорда,и на той же лестнице, преданная без лести,щурится аракчеевская львиная морда.Южный полюс императорского Третьего Римаили иллюстрация к Вальтер Скотту.Мы здесь были вместе, и ты незримоиз неволи памяти выбираешься на свободу.Узколицый профиль с пучком на затылкена фоне флоры,как записка в запечатанной бутылкев море.Неужели никогда, никогда не прочитаюкораблекрушения разгадку?Никогда не загляну с другого краяза подкладку?Так и буду помнить: понедельник,запертый дворец, пустое море —сам себе доносчик и соперник,уличивший сам себя в крамоле.Хоть словечко подскажи, подбрось мнес берегов своей отчизны дальней,все прошло — и россказни и козни,только свет стоит пирамидальный.В пустоте над сушей и над хлябьюполдень с высоты буравит темя;разогреет и узор на платье,точно тень отбрасывая время.
«О, мой демон с лазоревым бантом…»
Печальная доля — так сложно,Так трудно и празднично жить,И стать достояньем доцента,И критиков новых плодить…А. Блок
О, мой демон с лазоревым бантом,жил ты вольно, но трудно почил.Долго был ты моим консультантоми серьезно меня обучил.Но профессор Замойский-Демидоврассказал нам подробно о том,что подкрасил ты комплекс эдиповматеринским больным молоком.Как ты гнал лихача пожилогобелой ночью, над Невкой летя.Как безумного, полуживогоЛюба с Борей любили тебя.Как рыдал ты в мятеж ошалелый,возведенный, что храм на крови,как носил ты сюртук порыжелыйи снега разгребал на пари.И пока тебя не закопали,все играл ты заглавную роль, —точно черную розу в бокале,принимал за судьбу алкоголь.О, любовник из жгучих и лживых,ты со мною, покуда живу,в кабаках, в переулках, в извивах,в электрическом сне наяву.
«Рынок Андреевский, сквер и собор…»
Рынок Андреевский, сквер и собор,А за домамиДымный закат разливает кагорНад островами.Ярче малины слащавая муть,Мало осталось.Я бы хотел до конца протянуть,Что бы ни сталось.Жил я когда-то на той стороне,возле Фонтанки.Падал, вставал, повисал на ремнеавтоболтанки.А спохватился — чужая мигрень,Тушь на подушке.Что я запомнил в последний свой деньВ той комнатушке?Стол, да бокал, да зеленое брапод занавеской.Вот я и вышел в четыре утраПрямо на Невский.Вот и прошел с чемоданом кварталДо паровоза.Все озирался и слезы глотал —Бедная проза.
ИЗ СТАРОГО СОННИКА
Я еще приеду в этот тесный город,где от Колизея до Адмиралтейства два всего шага;где зимой и летом над Святой Софией и в Замоскворечьетеплая пурга.Где с пропиской вечной вас встречают чаеми дают горбушку пирога.Там-то на бульваре, около читальни,сяду на скамейку, стану ждать тебя.И закат на город наведет прожекторокна и витрины ослепя.И тогда в песочнице за кустом жасминазапоет дитя.В розовом и винном и вишневом свете,променад свершая, всяк помедлит чуть.И тогда, прислушиваясь к детскому напеву,я пойму, что все уже тут как тут.Только ты, конечно, опоздаешь —это верная примета — на пятнадцать или двадцать пять минут.Вот и отключается лампа дуговая,сходит свет последний на моем лице.Около фонтана ждет тебя другаятемная фигурка в старом пальтеце.Если тебя нету и на этом свете —значит, все напрасно. И напрасно плачетза кустом жасмина мальчик об отце.
«Второпях, второпях…»
Жизнь, кажется, висит на волоске.
А. Ахматова
Второпях, второпях —уходила невнятно и грубо, —постояла в дверяхи цедила сквозь сжатые зубыдва-три слова.Я так их пытался понять и не понял…Подошел, потоптался, взял за руку, все-таки обнял:— Ну, прощай…— Ну, прости…— Навсегда?— Знаешь сам, не иначе.— Подожди.— Отпусти.— Будь здорова. Желаю удачи. Подними воротник.— Не твоя эта больше забота.…Этих плеч подкладныхи пальто из того коверкотане видел сто лет и теперь никогда не увижу.— Что ты шепчешь «в столе»? Что в столе?Мне не слышно, поближеподойди. А? Но это пустяк,фанфаронство, бирюльки.— Что поделать? Пусть так!— Я пойду постою в переулке.Посмотрю, как смешаешься с темной осенней толпою.Что ты маешься? Что ты? Не плачь, я не стоюэтих слез. Просто ты — моя жизнь,а не женщина,что иногда называют этим именем…
ПЕРЕД ОТПЛЫТИЕМ
В самом дальнем отростке Средиземноморья,в грязном баре среди чужого застолья,за два года до собственного полувеканевозможно изображать полубога,потому что не вышло из тебя человека.Разве ты думал когда-нибудь про сорок восемьи про то, что вот-вот закрывать базарчик?Разве флот, подплывающий к Сиракузам,не поджег архимедов приветливый зайчик?Вот как раз, направляющийся к Батуму,белый лайнер концы отдает вместе со мною.Я попробую обойти фортунуи пристроиться за ее спиною.В этом тихом краю есть свои интересы:свет холодный, что северное сиянье;как известный в белые деньки повеса,здесь приму я тяжелой руки касанье.И блондинка в розовом, ободряя взглядом,проходя мимо столика, приглашает на дом,и вполне соглашается с таким раскладом.
«Мутно марево. Дали нечетки…»
Мутно марево. Дали нечетки,за вагоном глухие снега.Но великое зренье ночевкипокидаю, стою у окна.Фонари неприкаянных станций,неприступные тени лесовотлетают, как души в пространстве,набегают, как стрелки часов.И чем дальше, тем большую ясностьоткрывает последняя даль —никогда не проходит опасность,никуда не уходит печаль.Все, что есть между тьмою и тьмою, —только зрение, только окно,и оно неразлучно с тобою,но тебе под залог вручено.И уже не вернешь, не расторгнешь,погибая в экспрессе ночном;обрывая под пломбою тормоз,ты останешься перед окном.Я покинул чужие святынии последние крохи свои,чтобы видеть глазами пустымиобе стороны у колеи.
«Младенчество. Адмиралтейство…»
Младенчество. Адмиралтейство.Мои печали утолив,не расхлебаю дармоедствавсех слов моих у снов твоих.Вот с обтекаемых ступенейгляжу на дальние мосты, —там движется вагон степенный,назначенный меня спасти.Возить к раздвоенному дому,сосватать женщине седой,пока позору молодомустоять за утренней слюдой.Он выследил: нас арестуютза бессердечие и жар,в постыдных позах зарисуют,отпустят, как воздушный шар.Ударившись о подворотню,он снова выдаст нас, беда!Лови меня за отвороты,тебе в постель, а мне куда?Согласным берегом куда мне,рассветной этой чистотой,буксир развесил лоскутамизнак бесконечности с тобой.Как будто плот органных бревен,тая дыхание, поплыл —со всем, что было, вровень, вровень,все подбирая, что любил.
БЕРЕГОВАЯ ПОЛОСА
КАТОК «СПАРТАК»
На памятном бульвареПрекрасный холодок.Зима уже в ударе,Опять открыт каток.За полчаса стемнеет,Фонарики зажгут.Сильнее сатанеетСпартаковский лоскут.На поле темно-красномсветла диагональ.И было всенапрасным —Но только этожаль.
НА СТАРЫХ УЛИЦАХ
На старых улицах никто тебя не знает,Международный [5] чист и нелюдим.Толпа безмолвная с автобуса слезает,и ты один.Сверни к Плеханову, а хочешь — на Сенную,пойди к Гороховой, а лучше сразу в Буфф.Скажи тихонечко: «Я больше не ревную»на пальцы помертвелые подув.Все так же целится шрапнелью батареяи снится Менделееву табло,все неразборчиво и все-таки светлее,чем запотевшее стекло.О, родина моя, не узнаешь, не знаешь.И все-таки я твой. Совсем темно.Но напоследок вдруг зовешь и утешаешьтем, что засветится окно.И кто-то подойдет, и тронет занавеску,и поглядит, не видя ничего,как на Фонтанке мальчик тянет леску,пустую леску — только и всего.
5
Старое название Московского проспекта в Ленинграде.
БАЛКОН
— Домой, домой! — Не так-то простоОт Автова до Льва Толстого.Но оставаться слишком поздно,А ночевать — не та основаУ отношений. Значит, утром —Упреки или перебранка…И будут несусветным чудомПростые слезы без припадка.Но позолочена пилюля,Сегодня пятое июля,Полтретьего на циферблате —Сие считается рассветом.Остаться? Нет, чего же ради?Такси случается и в этом,Пустынном и глухом квадрате.………………………………Через Фонтанку и КалинкинК реке прикованный цепями;Как бы садовою калиткойИ на Садовую. ЦепляяБоками Маклина, Сенную,Демидова и Чернышева.На Невском тени врассыпную!— Теперь уж скоро! Хорошо бы! —Темнее крови ИнженерныйЖдет заговорщиков, как прежде,И вот восходит ежедневныйВосход во всей своей надежде.Нева от Ладоги к БалтфлотуЛетит, как адмиральский катер,А я уже держу банкноту.Поскольку близок дебаркадер.Причал. На КаменноостровскомСтоит мой дом. Балкон огромен.Ребенком, мальчиком, подросткомЯ здесь бывал. И он построенИ для меня. Хотя, возможно,Построен он гораздо раньше.Недаром мой балкон роскошныйДве голых держат великанши.