…Как Волги вал белоголовыйДоходит целый к берегам!Н. Языков
За станцией «Сокольники», где магазин мяснойИ кладбище раскольников, был монастырь мужской.Руина и твердыня, развалина, гнилье —В двадцатые пустили строенье под жилье.Такую коммуналку теперь уж не сыскать.Зачем я переехал, не стану объяснять.…………………………………………Шел коридор верстою, и сорок человек,Как улицей Тверскою, ходили целый день.Там жили инвалиды, ночные сторожа,И было от пол-литра так близко до ножа.И все-таки при этом, когда она могла,С участьем и приветом там наша жизнь текла.Там зазывали в гости, делилися рублем,Там были сплетни, козни, как в обществе любом.Но было состраданье, не холили обид…Направо жил Адамов, хитрющий инвалид.Стучал он рано утром мне в стенку костылем,Входил, обрубком шарил под письменным столом,Где я держал посуду кефира и вина, —Бутылку на анализ просил он у меня.И я давал бутылки и мелочь иногда,И уходил Адамов. А рядом занятаРассортировкой семги, надкушенных котлет,Закусок и ватрушек в неполных двадцать летОфициантка Зоя, мать темных близнецов,За нею жил расстрига Георгий Одинцов.Служил он в гардеробе издательства ГослитИ был в литературе изрядно знаменит.Он Шолохова видел, он Пастернака знал,Он с Нобелевских премий на водку получал,Он Юрию Олеше галоши подавал,Но я-то знал: он тайно крестил и отпевал.Но дело не в соседях, типаж тут ни при чем, —Кто эту жизнь отведал, тот знает, что — почем.Почем бутылка водки и чистенький гальюн.А то, что люди волки, сказал латинский лгун.Они не волки. Что же? Я не пойму, Бог весть.Но я бы мог такие свидетельства привесть,Что обломал бы зубы и лучший богослов.И все-таки спасибо за все, за хлеб и кровТому, кто назначает нам пайку и судьбу,Тому, кто обучает бесстыдству и стыду,Кто учит нас терпенью и душу каменит,Кто учит просто пенью и пенью аонид,Тому, кто посылает нам дом или развалИ дальше посылает белоголовый вал.
У НОВОДЕВИЧЬЕГО
У Новодевичьего меж лебедей и утокя на воде читаю — это промежуток.Белок и киноварь, лазурь и позолота —все опрокинуто в прекрасное болото,где отражаются зубцы, собор и башнии снова дышится так влажно, бесшабашно.Глухонемой сижу у Окружной дороги,пустовагонные грохочут демагоги,бормочут, отрицают, прорицают,кого-то обличают, отличают.Не требуй ничего, и так все будет,закат утопленный горячий лоб остудит.Все, что упущено, по Окружной дорогекруг обойдет, к тебе воротится в итоге.Гремят приветливо товарные вагоны,как будто школьные товарищи долдоны.Сиди и жди, не суетись нисколько,и сохрани на полчаса, на пол-осколкасвое радушие, согласие на малость.И жизнь поднимется, как прежде поднималась.
НАД ТАВРИДОЙ
Отдаленная музыка с веранды Ореандыи огни теплохода…После жизни и смерти вернуться обратносоглашаюсь охотно.На просторном, пустом, одиноком балконея стою над Тавридой…Разве я навсегда в круговой обороневместе с девой-обидой?Отцветает миндаль, лепестки засыпаютголубые перила,и маяк в окоем красный глаз запускаетнад ложбиной пролива.Вот и ты подступаешь глухими шагаминикому не заметно.И глаза заслоняешь сухими рукаминыне, а не посмертно.Ты умнее меня, ты моложе, ты больше,ты и дашь и отнимешь,поцелуешь и плюнешь, и сам я такой же.Если руки раскинешья увижу, как ты из-за Черного моря,из-за двери балконанаклоняешь кудряшки ржаного помолак позолоте погона.Разбросай свои шпильки по этому саду,наведи свои очи…Лишь бы музыка с нами попала в засадуи плутала до ночи.
ПЕТРОГРАДСКАЯ СТОРОНА
Около мечети, возле дома Виттевы меня поймайте и остановите.Снова помотайте вы седою прядьюрядом с «Великаном» в этом Петрограде.Что нам чай да сахар, «Мартовское» пиво,то несправедливо, это справедливо.Ничего на свете нам не удается,только сигаретка нам и остается.Черная «Аврора», розовая «Прима»,и подруга Люда, и подруга Римма.В вашей подворотне холодно и жутко,лампочка в прихожей вроде промежуткамежду темной ночью и, конечно, белой…Поцелуй мне веки в той заледенелойкомнате печальной, в суете опальной,в той кровати старой полутораспальной.И скорей, скорее на Крестовский остров,медлят над яхт-клубом десять флагов пестрых —все они победы, все они удачивыцвели, поблекли накануне сдачи.И слились с твоею прядью седоватой,чем-то знаменитой, маловиноватой.
ЭПИТАФИЯ
Я знал его…
Лермонтов
Бессмертие — какая ерунда!Нет выбора, вернее, нет ответа.Все достоянье наше — чередаБегущих лет, черед зимы и лета.Я знал его. Мы странствовали с нимОднажды по московским магазинам.Нам абсолютно был необходимЦвет голубой сорочек к темно-синимВ ту пору модным нашим пиджакам,И, помнится, не отыскав предмета,Не стали горевать по пустякам —Нет выбора, вернее, нет ответа.Я не успел с тобой поговорить,Теперь уже поговорим толково.Не станут нас сбивать и торопить,Мы всякое обсудим трезво слово.Как широка надземная Москва,Встречая гостя из Москвы подземной,Не надо ни родства, ни кумовстваДля полученья жизни равноценной.Да, что там говорить — небесный град!Теперь она особенно любима —Ну что же, до свиданья, друг и брат,Я опоздал, и ты проехал мимо.
НОВОГОДЬЕ
На батумском рейде парусная яхтаборется с волной.Я сюда заехал в новогодье как-то,пил под выходной.В окна морвокзала я глядел угрюмо,дик и одинок —где моя удача, где моя фортуна,дом и огонек?Что имел — развеял, что любил — профукал,завернул в Батум,будто в биллиардной от борта и в угол,и в затылке шум.Жены позабыли, дети осудили:«Это не отец»,только в Ленинграде в маленькой квартиреесть один ларец.Там хранятся письма, и мои открытки,и мои стихи.Жизни не поправишь, я один в убытке,небеса глухи.Но подходит яхта к призрачному молуи через туманслышит, как на суше гонит радиолупьяный ресторан.Доставай-ка фото из того конверта,глянь на оборот.В декабре в Батуме холода и ветрамне невпроворот.Ничего не знаю, никого не помнюи себя не жаль.Только эту рюмку я еще наполню,оболью хрусталь.
ЗА ПСКОВОМ
Бесконечная жизнь повилики,Краснотала, репья, лопуха…Мне достаточно и половинки,Я не знаю такого грехаЗа собой, чтобы вновь не воскреснутьПосле смерти блаженной весной,Чтобы леса и луга окрестностьОбошлась без меня, а за мнойНе послала хоть облака илиРазогретого ветра набег,Ведь растили меня и любилиНе затем, чтоб я сгинул навек.Ввечеру пламенеет пространство,На осине галчата галдят,Где-то там на границе славянстваУгасает варяжский закат.Засыпая на жаркой овчине,Я внимаю, хоть слух огрубел,голосам повелительным: «Сыне,Ты вернулся, прими свой удел».
ЛЕНИНГРАДСКИМ ДРУЗЬЯМ
Стоя посреди ФонтанкиУ державинских бесед,Вижу гору провианта,Дым табачный и кисет.Наконец зима жестокоЗаменила хлябь на твердь.Темнота идет с востока,Тяжело туда смотреть.А на западе в туманеСолнце — клюквенный мазок.Видно, дело к ночи, пане,Надо распрягать возок.Хорошо скрипят полозьяВдоль ледовой пелены,Только стал он что-то возлеСамой черной полыньи.Желт ампир, и воздух матов,Пахнет ссорой шутовской.Не окликнет ли Шихматов,Не пройдет ли Шаховской?Арзамасец из КоломныУж кого не задирал?Прячет в шубу нос холодныйСухопутный адмирал.Кроме этого пейзажа,Что любить нам горячо?Отвечайте Ося, Саша,Яша, Миша — что еще?
ПРО ВОРОНА
Там, где мусорные баки цвета хакиНа Волхонке во дворе стоят в сторонке,Обитает юный ворон, он проворен.Он над баками витает и хватаетАпельсиновую дольку, хлеба корку,А потом попьет из лужи и не тужит.Он мрачнее, но прочнее человека,Он-то знает, что прожить ему два века.И увидит он большие перемены,Непременно их увидит, непременно.
АВАНГАРД
Это все накануне было,почему-то в глазах рябило,и Бурлюк с разрисованной рожейКавальери [7] казался пригожей.Вот и первая мировая,отпечатана меловаясимволическая афиша,бандероль пришла из Парижа.В ней туманные фотоснимки,на одном Пикассо в обнимкус футуристом Кусковым Васей.На других натюрморты с вазой.И поехало и помчалось —кубо, эго и снова кубо,начиналось и не кончалосьот Архангельска и до юга,от Одессы и до Тифлиса,ну, а главное, в Петрограде —все как будто бы заждалися:«Начинайте же, Бога ради!»Из фанеры и из газетытут же склеивались макеты,теоретики и поэтыпересчитывали приметы: «Значит, наш этот век, что прибыл…послезавтра, вчера, сегодня!»А один говорил «дурщилбыл»в ожидании гнева Господня.Из картонки и из клеенкипо две лесенки в три колонкипо фасадам и по периламКазимиром и Велимиром.И когда они все сломали,и везде не летал «Летатлин»,догадались сами едва лис гиком, хохотом и талантом,в Лефе, в Камерном на премьере,средь наркомов, речей, ухмылокразбудили какого зверя,жадно дышащего в затылок.
7
Известная актриса и красавица 1910-х годов.
ОТКРЫТКА
О. Чухонцеву
Вот Николаевский мост на открытке,Изданной Русским Почтовым Союзом.Время издания — первые годы,Самые первые годы столетья.Как объясняют специалисты —В пятом году заменили конкуЭлектрическим бельгийским трамваем.Перед самой войной переложилиАнглийской набережной парапеты.Значит, уже тогда открыткаБыла историческою картиной.Что же пенять на новейшее время?Посередине моста стоялаЧасовня святителя Николая,Покровителя флота.Ныне — любой убедиться может —Нету часовни.Мост носит новое имя,Имя Петра Петровича Шмидта,Лейтенанта Черноморского флота.Пусть же Николай и Петр,Флотские люди в черных мундирахС позументом и кантом,При кортиках оба, оба святые(Один ветеран христианства, епископ,Что соответствует каперангу,И лейтенант, который «Очаков»В огне и в копоти обрушил на небо),Соберутся в кают-компании за обедомИ решат повестку из двух вопросов.Первый: как называть переправуПлощадь Труда — Васильевский остров(В прошлом мост святителя Николая,Ныне — мост лейтенанта Шмидта)?И второй: что делать, еслиФлот потоплен, отрезаны базы,Адмирал скрылся на канонерке?Объявить кампанию неудачейИли сражаться до последнего патрона,Как подобает морской пехоте?