В том году шестидесятом вез меня нечистый поездчерез глину и долину, через Волгу и Урал,пахло потом, самосадом, и наматывалась повесть.Я еще был молод, то есть, жить еще не начинал.Но уже сошел в Ташкенте, огляделся на перроне,и ко мне явился среднеазиатский мой собрат,он, пророк и археолог, так сказал мне: «Шуток кроме,новичкам везет, и, может, мы с тобой откроем клад».Побывал я в Самарканде. Там, где Гур-Эмир сверкаетголубыми изразцами, как холодное стекло.Оказался в карантине. Так бывает, так бывает!Доложу вам: «Это время незаметно утекло».В этих дореволюционных номерах, где коридорыпереламывались трижды и четырежды подчас,где ни разу не давали нам обедов порционных,где валялись помидоры, проживал я, изловчасьтратить два рубля — не больше — на еду, затем, что деньгибыли мне нужны и дальше, в Фергане и в Бухаре,и случалось — и должно быть, это первое паденье —подбирал я сухофрукты на базаре в октябре.Отмывал я их под краном, после баловался чаем,но не очень интересно чай вприглядку попивать.И тогда я постучался, ибо в номерочке крайнемпроживали две девицы — демонизм и благодать.Та, что демон, просто Нина, та, что ангел — АнгелинаЧай кипел у них на плитке и сушилось бельецо,две недели карантина, и душевная картина —Ангелина или Нина прямо вам глядят в лицо.О, брюнетка и блондинка, зоотехник и ботаник,и одна из Ленинграда, а другая — Кострома.Сигаретка, свитерочек, миловидная бандитка,а другая-то, что надо, — так сказала мне сама.Как я понимал обеих, — и прожженные солямиэти сильные ладошки пожимал и целовал,изводил остатки денег на букеты и ночамивыпивал под радиолу и немного танцевал.Нина или Ангелина? Ангелина или Нина?Черно-белая забота, бледно-черная любовь!Та головку наклонила, эта высшего полета —Нина или Ангелина? Ангелина! Стынет кровь.Я любил вас, я люблю вас, больше никогда не видел,пролетели две недели, и сложился чемодан.Но моя тоска бессмертна. Я любил вас в самом деле,я не знал, что сеть пространства прохудилась по краям.Вот и мы уплыли тоже! Ни в одном отеле мира,ни в гостинице районной, ни в Монако в казиноя не встречу вас, не встречу. Этого не будет больше!Что-то будет, жду я знака. Но пока мне все равно.
В ДИКИХ ЛЕСАХ ПИЦУНДЫ
И тогда разбойникам пришлось спрятаться в диких лесах Пицунды…
(Из записок Дюма-отца)
Под новогодний перезвонМне снится бледно-синий сонПро дикие леса Пицунды.Здесь побывал Дюма-отец,Настиг злодеев, наконец,Но мы с тобой не так преступны.Пойдем, дружок, поговорим,И нам безумный караимПродаст вина на шесть копеек.Ну, что там Лондон и Милан,Где ты транжирила карманСреди всесветных неумеек?Послушай, лучшая вдова,Все справедливые словаПро полновесную Венеру.Тебя и силой не свалить,Но хочется тебя любитьИ перенять твою манеру.Бушует черноморский вал,Лютует мировой авралОт Жмеринки до старых Бруксов,Но ты крепка, стальная плоть,Прикрой меня сегодня хоть,Покуда масло тлеет в буксах.Прожектор на твоем лице,И все находится в конце…Укроемся в лесах Пицунды!Затеем плутовской роман,Запрячем в чаще шарабанИ будем, в общем, неподсудны.Как пахнут амбра и «Шанель»,Когда выходишь на панель,Авантюристка и беглянка,Целую локоть твой крутой,Дышу твоею красотойИ смазкою родного танка.О, не сердись! Я прикипел,Но знаю наш водоразделИ то, что я тебе не нужен.И, впрочем, слышишь этот звон?Звонят в Литфонде, кончен сон,Пойдем-ка на убогий ужин.
«В провинциальном городе чужом…»
В провинциальном городе чужом,Когда сидишь и куришь над рекою,Прислушайся и погляди кругом —Твоя печаль окупится с лихвою.Доносятся гудки и голоса,Собачий лай, напевы танцплощадки.Не умирай. Доступны небесаБез этого. И голова в порядке.
«Посреди медуницы и мака…»
Посреди медуницы и макаи в краю голубого вьюнканаконец-то дождался я знака,принесенного издалека.Пролетел, накренясь, надо мноюнорд-норд-вест, планерист и посол,рассказал мне, что стало с тобою,и потом на посадку пошел.Кто-то вышел из темной кабиныи сорвал шлемофон на ходу, —значит, нынче твои именины,и опять мы, как прежде, в ладу.Я спустился в забытый розарийс холодевших альпийских полейи цветок, заскорузлый, лежалый,вдел в петлицу кожанки своей.Ты им будешь — но через четыреили три воплощенья на свет;но пока, при тебе, в этом мирени пощады, ни выбора нет.И небес обгорелая синька,безнадежный космический зной —черный взор твоего фотоснимка,проступающий в бездне ночной!Не гляди! Мне и так одиноко,мне бесслезные веки свело,разреши мне вернуться с востокапод твое ледяное крыло.
«У зимней тьмы печали полон рот…»
А. А. Ахматовой
У зимней тьмы печали полон рот,Но прежде, чем она его откроет,Огонь небесный вдруг произойдет —Метеорит, ракета, астероид.Огонь летит над грязной белизной,Зима глядит на казни и на козни,Как человек глядит в стакан порожний,Уже живой, еще полубольной.Тут смысла нет, и вымысла тут нет,И сути нет, хотя конец рассказу.Когда я вижу освещенный снег,Я Ваше имя вспоминаю сразу.
В ПАВЛОВСКОМ ПАРКЕ
А. А. Ахматовой
В Павловском парке снова лежит зима,и опускается занавес синема.Кончен сеанс, и пора по домам, домам,кто-то оплывший снежок разломил пополам.Снова из Царского поезд застрял в снегах,падает ласково нежный вечерний прах,и в карамельном огне снова скользит каток,снова торгует водой ледяной лоток.Сколько не видел я этого?Двадцать, пятнадцать лет,думал — ушло, прошло,но отыскался след.Вот на платформе под грохот товарнякажду электричку последнюю — будет наверняка.Вон у ограды с первой стою женой,все остальные рядом стоят со мной.Ты, мой губастый, славянскую хмуришь бровь,смотришь с опаской на будущую любовь —как хороша она в вязаном шлеме своем, —будет вам время, останетесь вы вдвоем.Ты, моя пигалица, щебечущая кое-как,вечный в словах пустяк, а в голове сквозняк.Что ты там видишь за павловской пеленой —будни и праздники, понедельничный выходной?Ты, настороженный, рыжий, узлом завязавший шарф, —что бы там ни было — ты справедлив и прав!Смотрит в затылок твой пристально Аполлон,ты уже вытянул свой золотой талон.Ты, мой брюнетик, растерзанный ангелок,что же? Приветик. Но истинный путь далек.Через столицы к окраинному шоссе.Надо проститься. А ну, подходите все!Глянем на Павла, что палкой грозит, курнос.Что-то пропало, но что-нибудь и нашлось!Слезы, угрозы, разграбленные сердца,прозы помарки и зимних цветов пыльца.Чашечка кофе и международный билет —мы не увидимся, о, не надейтесь, нет!Ты, моя бедная, в новом пальто чудном —что же мне делать? Упасть на снега ничком?В этом сугробе завыть, закричать, запеть?Не остановитесь. Все уже будет впредь.Падают хлопья на твой смоляной завиток —я-то все вижу, хоть я негодяй, игрок.Кости смешаю, сожму ледяной стакан,брошу, узнаю, что я проиграл, болван,взор твой полночный и родинку на плече —я не нарочно, а так, второпях, вообще.В Павловском парке толпится девятка муз,слезы глотает твой первый, неверный муж.В Павловском парке вечно лежит зима,падает занавес, кончено синема.Вот я вбегаю в последний пустой вагон,лишь милицейский поблескивает погон.Сядь со мной рядом, бери, закури, дружок, —над Ленинградом кто-то пожар зажег, —тусклого пламени — время сжигает все,на знамени Бог сохраняет все.
ТЕМНОТА ЗЕРКАЛ
«Ночной истребитель, во мраке…»
Ночной истребитель, во мракеПронзающий правду и ложь,Как будто бы пачку бумагиПроходит охотничий нож.Раскинув косыми крылами,Уставший от тайных трудов,Ты падаешь в грязное пламяБесчинствующих городов.Убийство твое поправимо,Хотя и окончен полет.Ты — женщина наполовину,И это спасенье твое.Лежишь на случайной постели,Зеленым зрачком поводя,Ты кто же теперь в самом деле,Машина? Русалка, дитя?Я стал бы твоим ординарцем,Когда бы не знал наперед,Что в небе твоем кардинальскомПогибну, как первый пилот.Тебя обуздать невозможно,Любить тебя надо, покаНе сгинешь ты тварью безбожнойВ ночные свои облака.
«Темный дождик в переулке…»
Темный дождик в переулке,Негде высушить носки —Вот про это пели урки,Умирая от тоски.Вот про это, вот про это,Вовсе ни о чем другом.Никого нельзя проведать,И никто не пустит в дом.Черный кофе, черный кофе,Красно-белое вино,Дорогие, что вы, что вы,Разве вам не все равно?Если я войду незваный,Отсыревший до нутраИ устроюсь возле ваннойДо шести часов утра?Что же делать? Что же делать?Кто-то запер адреса.Он же щедро сыплет мелочьЧаевую в небеса.Или, может быть, оттудаВодопадом пятаковОпускается простуда —Заработок простаков.
СОСЕД ГРИГОРЬЕВ
Нас двое в пустынной квартире,Затерянной в третьем дворе.Пока я бряцаю на лире,Он роется в календаре,Где все еще свежие краскиИ чьи-то пометки видны,Но это касается русско —Японской забытой войны.Ему уже за девяносто.Куда его жизнь занесла! —Придворного орденоносцаИ крестик его «Станислав».Придворным он был ювелиром,Низложен он был в Октябре.Нас двое, и наша квартираЗатеряна в третьем дворе.А он еще помнит заказыК светлейшему дню именин,Он помнит большие алмазыИ руки великих княгинь.Он тайные помнит подарки,Эмаль и лазурь на гербах,И странные помнит помаркиНа девятизначных счетах.Когда он, глухой, неопрятный,Идет, спотыкаясь, в сортир,Из гроба встает император,А с ним и его ювелир.И тяжко ему. Но полегчеВздыхает забытый сосед,Когда нам приносят повесткиНа выборы в Суд и Совет.Я славлю Тебя, Государство!Твой счет без утрат и прикрас,Твое золотое упрямство,С которым ты помнишь о нас.
ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ОСЕНИ
Прекрасна родина. Чудесно жить в ладуС ее просторами, садами, городами,Вытягиваться утром в высотуИ понимать на ветреном мостуВолны пронырливое рокотанье.Вернуться за полночь домой. До мозжечкаВтянуть дымок и повернуть свой ключик,Но поздней осенью не выплесть из венкаНи роз, ни листьев, ни колючек.Прекрасна родина. Сады ее пусты.Нет поздней осенью от холода защиты.И все-таки завьюженной плитыНе променяй на выжженные плиты.Согрейся как-нибудь. Укройся с головой,Прости хоть до утра несносные обиды.Не спится? Ничего. Лежи, глаза закрой,Припомни всех — столь многие забыты.Ты видел их, ты знал. Ты с ними заодноНа собственный манер страну свою устроил.Так зябко в комнате, так жутко. Но затоРассветный этот час тебе полжизни стоил.Пора на холодок. Пододеяльник жестк,А новый день похож на старое лекало.И зеркало послушнее, чем воск,Оттиснет твой портрет и подмигнет лукаво.
599/600
На шестисотом километре колодец есть у полотна,Там глубока до полусмерти вода и слишком холодна.Но нет другой воды поблизости, и, поворачивая ворот,Я каплю потную облизываю, пока не капнула за ворот.И достаю я пачку «Джебела», сажусь на мокрую скамейку,Вытягиваю вместо жребия надкушенную сигаретку.Мои зрачки бегут вдоль линии. Сначала в сторону Варшавы,Где облаками соболиными закрыты дальние составы.Но сладко мне в другую сторону спешить, к родному Ленинграду,И подгонять нерасторопную в пути путейскую бригаду.О паровозы с машинистами, позавчерашняя потеха,Как сборники с имажинистами, вы — техника былого века.И я не понимаю спутников, транзисторов и радиации,А понимаю я распутников, что трижды переодеваются,И, не спеша, сидят за столиком, и медленно следят за женщиной,Позируя перед фотографом из этой вечности засвеченной.На свете что непостояннее, чем жизнь? Отстав от века скорого,Не наверстать мне расстояния, как пассажирскому до скорого.Я докурил, и боль курения дошла до клапана уставшего.Пришла пора испить забвения из этого колодца страшного.
МУЗЫКА ЖИЗНИ
Музыка жизни — море мазута,ялтинский пляж под навалом прибоя.Музыка жизни — чужая каюта…Дай же мне честное слово, прямое,что не оставишь меня на причале,вложишь мне в губы последнее слово.Пусть радиола поет за плечами,ты на любые заносы готова.Флейты и трубы над черным рассудкомЧерного моря и смертного часа —этим последним безрадостным суткам,видно, настала минута начаться.Белый прожектор, гуляет по лицамвсех, кто умрет и утонет сегодня,музыка жизни, понятная птицам,ты в черноморскую полночь свободна.Бьются бокалы, и падают трапы,из «Ореанды» доносится танго,музыка жизни, возьми меня в лапы,дай кислородный баллон акваланга.Что нам «Титаник» и что нам «Нахимов»?Мы доберемся с тобою до брега,этот спасательный пояс накинув,и по пути подберем человека.В зубы вольем ему чистого спирта,выльем на душу «Прощанье славянки»,музыка жизни — победа, обида,дай мне забвенья на траурной пьянке.Слышу, что катит мне бочку Бетховен,Скрябин по клавишам бьет у окраин,вышли спасательный плот мне из бревен,старых органов, разбитых о камень.Тонут и тонут твои пароходы,падают мачты при полном оркестре,через соленую смертную водупой мне, как раньше, люби, как и прежде.