Чтение онлайн

— Извините, — выдавливаю я, вкладывая в голос то, что, надеюсь, звучит как стыд. Не то чтобы это была одна из трех эмоций в моем арсенале. — Мы, э-э, отвлеклись.

Лицо стражника искажается от негодования, когда он оценивает наш растрепанный вид. Припухшие губы Ворона, моя рука, все еще запутавшаяся в его волосах, то, как мы прижаты друг к другу от груди до бедер.

— Дворец эвакуируют, — рявкает он. — Сейчас не время для… чем бы это ни было.

— Верно. Конечно. Эвакуация. — Я отступаю от Ворона, который слегка покачивается, словно у него могут подогнуться колени. Стоило ожидать: единственный раз, когда мне пригодился бы его подвешенный язык, он его проглотил. — Мы просто…

— Мне плевать, что вы делали, — обрывает меня стражник. — Убирайтесь. Живо. Пока я не решил арестовать вас обоих за незаконное проникновение.

— Разумеется. Наши извинения, — я хватаю Ворона за локоть, уводя его по коридору прочь от стражника. — Пошли, любовь моя.

Ласковое обращение вырывается не подумав. Ворон напрягается, но не отстраняется, позволяя мне вывести его за угол, с глаз долой.

Как только мы оказываемся в безопасности, он вырывает руку из моей хватки.

— Что, черт возьми, это было? — его голос хриплый, сбившийся, и от этого мне хочется прижать его к другой стене и закончить начатое.

Может, дым ударил мне в голову. Убивает те немногие клетки мозга, что стоят между мной и инстинктами альфы, которые Ворон вообще не должен быть способен вызвать.

Я заставляю себя небрежно пожать плечами.

— Нам нужно было отвлечение.

— И это было первое, что пришло тебе в голову? — его синие глаза вспыхивают гневом, который слишком привлекателен после того, что мы только что сделали. Что я только что сделал.

В его словах есть смысл.

— Сработало же, нет?

— Это не… — он обрывает себя, сжимая челюсти.

— Что? — огрызаюсь я, защищаясь. Теперь, когда адреналин от того, что нас поймали, спадает вместе с большим возбуждением, чем я хочу признать, неловкость наступает быстро. — Это ничего не значило.

Слова вылетают не так легко, как то ласковое прозвище ранее, но я все равно жалею о них, когда вижу боль в его взгляде. Я бы сделал все, чтобы вернуть гнев.

— Очевидно, — шипит он, проходя мимо меня.

— Ворон…

— Не надо, — слово щелкает как кнут между нами. — Просто… не надо.

Он продолжает идти, углубляясь во дворец, не оглядываясь. Я стою мгновение, глядя ему вслед как идиот, прежде чем мой мозг снова включается.

— Ворон, подожди…

Он не замедляет шаг. Не показывает, что слышал меня. Просто продолжает идти той целеустремленной походкой, которая говорит, что он предпочел бы быть где угодно, только не здесь со мной.

Блядь.

И я иду за ним, потому что что еще мне делать? Позволить ему бродить одному по дворцу, который стремительно пустеет от гражданских и наполняется стражей? Я пристраиваюсь на безопасном расстоянии от него; тишина тяжелая, какой она никогда не была раньше. Даже когда мы грызлись на черном рынке, всегда что-то было.

Перепалки, оскорбления, что-то.

Эта тишина кажется неправильной.

Обычно Ворон — тот, кто не выносит тишины. Он заполняет ее болтовней ни о чем, наблюдениями обо всем, этот медовый голос сплетает слова как шелк. Но сейчас он нем, пока мы пробираемся по все более пустым коридорам дворца, и отсутствие его голоса делает тишину еще тяжелее.

Проходит десять минут. Десять гребаных минут ничего, кроме наших шагов и далеких звуков эвакуации. У меня болят челюсти от того, как я их сжимаю; слова копятся за зубами, но я, кажется, не могу их выплюнуть.

Наконец, я больше не могу этого выносить.

— Как-то странно, — говорю я, морщась от того, как громко звучит мой голос в пустом коридоре. — Стражник и бровью не повел на двух альф, занимающихся этим.

Ворон не смотрит на меня.

— Их принц спарился и с альфой, и с омегой, помнишь? — его голос тщательно нейтрален, словно он обсуждает погоду.

— Точно, — слово выходит неловким, натянутым. Конечно. Чума и его нетрадиционная стая. Рыжеволосая омега и тот гигантский горлопан. Понятия не имею, как эта херня работает.

Снова тишина. Снова ходьба. Снова эта невыносимая, блядь, неловкость, от которой хочется либо ударить что-нибудь, либо схватить Ворона и…

Нет. Туда мы не пойдем.

Я прочищаю горло, ища что-то, что угодно, чтобы сказать. Может, это тот самый момент. Может, мне стоит попытаться сгладить углы, признать слона в комнате, который преследует нас с того дня, как он ушел. Какое-то признание прошлого, которое никто из нас не хочет обсуждать, но от которого мы, кажется, не можем сбежать.

— Слушай, Ворон, насчет того, что было…

— Срань господня, — он перебивает меня, бросаясь к окну. — Смотри.

Я следую за ним; раздражение от того, что меня перебили, борется с любопытством. Через стекло я вижу двор внизу, где…

— Это что…?

— Они сделали это, — выдыхает Ворон, его голос полон чего-то вроде благоговения. — Они реально, блядь, сделали это. Они взяли Чуму.

И вправду, массивная фигура Рыцаря вытаскивает бессознательное тело через окно, пока Гео помогает с другой стороны. А там, руководя всей операцией через окно с уверенностью человека, который делал это раньше, стоит Козима.

— Ты безумная маленькая психопатка, — бормочу я себе под нос.

— Наша безумная маленькая психопатка, — поправляет Ворон, и притяжательное местоимение трахает мне мозг так же сильно, как и тот поцелуй.

Я бросаю взгляд на него, отмечая, как его глаза стали мягкими и затуманенными, пока он смотрит на нее.

— Ты что, реально прослезился из-за того, что наша омега похитила гребаного кронпринца Сурхииры?

Он игнорирует меня, уже открывая наше окно.

— Пошли. Нам нужно прикрыть их отход.

Он уже пролез и спрыгивает на землю, прежде чем я успеваю ответить, приземляясь с той кошачьей грацией, которая сводила меня с ума.

Все еще сводит, если быть честным.

Я следую за ним, ударяясь о землю жестче, чем хотелось бы. Спина протестует. Пули Гео, может, и заживают, но мышечная память о боли остается. К тому времени, как я выпрямляюсь, Гео помогает Козиме выбраться из окна; его массивные руки обхватывают ее мягкую талию, когда он осторожно опускает ее на землю.

Рычание поднимается из моей груди, прежде чем я могу его остановить. Моя. Слово стучит в голове в такт сердцебиению.