Чтение онлайн

Сказывалась также и внутренняя конкуренция. Так, в Кампене, в ущерб Лейдену, большое развитие получило производство одеял; в Амстердаме старались развивать крашение, а на занландских сукновалках производилось валяние большей части лейденского сукна. Наплыв в Лейден гугенотов в 1685 г. доставил городу большое число неимущих рабочих, но относительно мало крупных предпринимателей. Последние организовали производство чулок, но это не вдохнуло новой жизни в лейденскую промышленность{309}.

В техническом и организационном отношениях XVIII в. был временем полнейшего застоя в этой промышленности. Продукция все более и более сокращалась и составляла к концу столетия 27–28 тыс. кусков. В совершенный упадок пришло производство сукна, полукамвольных тканей и плотного шелка; сохранилась лишь фабрикация менее ценных тканей: подкладочных и бумазеи. Этот упадок частично объяснялся усиливавшейся протекционистской политикой других стран, а также тем, что французская суконная промышленность успешно конкурировала с лейденской также и вне Франции. К старым конкурентам шерстяной промышленности: Лимбургу, Ахену, Вервье, Льежу прибавились новые, а именно шерстяная промышленность в генералитетной земле — в Тилбурге и Остергауте. Своей низкой заработной платой они уменьшали конкурентоспособность лейденской промышленности. В Лейдене стал даже ощущаться недостаток рабочих рук{310}. Однако лейденские предприниматели быстро приспособились к создавшимся условиям и перенесли некоторые производственные процессы, такие, как прядение, ткачество, частично даже валяние, в Брабант, где эти процессы производились за их счет. Аппретура продолжала производиться в Лейдене[103]. Когда же предприниматели стали переносить производство в Брабант и стали использовать там весь накопленный опыт более усовершенствованной техники и торговли, брабантская промышленность получила большие преимущества перед лейденской и начала вытеснять последнюю с рынков[104]. Надо еще учесть то влияние, которое оказывал ввоз английского сукна, в больших масштабах производившийся в XVIII в. при посредстве английских купцов-контрабандистов, не входивших в компании (interlopers); сукно это раскупалось коммерсантами портовых городов{311}. Ввоз английского сукна много способствовал упадку голландской суконной промышленности. Наконец, в середине XVIII в. изменилась также и мода: уменьшился спрос на тяжелые материи; кроме того, новый класс потребителей не в состоянии был приобретать дорогие сукна для одежды и дорогие драпировочные материалы для обивки мебели: сбыт более дешевых и грубых материй расширился{312}.

Были сделаны попытки искусственными средствами задержать этот упадок, например регулированием заработной платы. Но это столь же мало послужило делу, как и попытки помочь промышленности, оказавшейся в тяжелом положении, при посредстве протекционистских мер, изданием, например, в 1736 г. запрещения вывозить мытую и крашеную шерсть{313}.[105] Так же мало помогали и попытки увеличить внутреннее потребление. В 1701, 1704, 1706, 1707 гг. штаты Голландии выносили постановления об изготовлении одежды для милиции только из отечественных материй{314}, а в 1749 г. штатгальтер Вильгельм IV издал такое же распоряжение в отношении всего населения. В 1753 г. это распоряжение было даже усилено{315}. Тем не менее путешественник, посетивший в 1759 г. Лейден, констатировал, что размеры продукции суконной промышленности города составляют лишь одну треть прежнего{316}, а по другому сообщению, от 1783 г., оказывается, что лейденское сукно — хорошего качества, но слишком дорогое и что сукна Ахена, Лимбурга, Юлиха, Вервье на 8–10% дешевле{317}. Так, к концу XVIII в. некогда цветущий город оказался в состоянии полного — застоя вследствие упадка главной отрасли его промышленности.

Гарлем процветанием своей текстильной промышленности был обязан переселившимся в конце XVI в. в этот город фламандцам. Житель Брабанта Лампрехт ван Дале, который был отбельщиком в Гохе и вынужден был бежать оттуда во время войны{318}, прибыл в 1577 г. в Гарлем и устроил здесь белильню; вскоре последовала организация и других. В 1579 г. ткач Денис Михиельс ван Хуле из Фландрии получил права гражданина и открыл ткацкую мануфактуру. В ближайшие годы был устроен целый ряд белилен для отбелки пряжи и холста. Вначале у отбельщиков возникли недоразумения с пивоварами из-за того, что белильщики якобы портили воду, употреблявшуюся для пивоварения. Однако это препятствие было в 1584 г. устранено путем соглашения. Белильни стали быстро развиваться. К ним стала прибегать как отечественная, так и заграничная промышленность. В Гарлем отправлялась для отбеливания пряжа из Англии, а холст из Германии. Привоз неотбеленного холста и пряжи во второй половике XVII в. и первой половине XVIII в. был очень большим{319}.

Вместе с отбеливанием возникла оживленная торговля отбеленным холстом. Лишь после того, как возникли белильни в Брабанте и Фландрии, и после того как Англия стала облагать ввоз белого холста высокими пошлинами, эта отрасль пришла в упадок. В Гарлеме методы отбеливания хранились в строгом секрете[106]. Но в конце концов и это больше не помогало. В 1809 г. Немних (Nemnich) констатировал «все больший упадок» этой промышленности{320}.

Наряду с белильнями в Гарлеме существовала настоящая текстильная промышленность, которая уже в конце XVI в. пользовалась хорошей репутацией. После 1578 г. из Южных Нидерландов в Гарлем прибыли 600—700 семейств, которые заложили прочный фундамент полотняной промышленности{321}. В 1586 г. Ламберт Камбис (Cambys) ввел здесь производство батиста. В 1595 г. Пашье Ламертин из Кортрика получил октруа на камчатное ткачество и стал вырабатывать салфетки{322}. Наряду с тонкими скатертями в Гарлеме стали изготовлять знаменитые «Bontjes», т. е. льняные изделия, смешанные с хлопчатой бумагой, а также превосходные нитки, полотняные ленты и т. д. Особенно большим почетом пользовалась эта промышленность в XVII в.{323}.[107] Но некоторые ее отрасли, вырабатывавшие главным образом дорогие ткани, сократились еще раньше вследствие именно этой дороговизны. В XVIII в. прекратилось также производство шелковых и бумажных чулок; это частично объяснялось тем, что в связи с сильной конкуренцией стали употреблять худшее сырье, что вызвало недоверие к этим изделиям. В середине XVIII в. в упадок пришло также производство ниток, шерстяной и льняной пряжи. Дольше всего удержалось производство кружев, которое было организовано в начале XVIII в. Эвераартсом. Это производство скоро стало насчитывать больше 600 ленточных ткацких станков{324}. Устройство таких же фабрик во Фландрии и Германии (Бармен), запрещение вывоза силезской пряжи{325}, застой в торговле с Ост- и Вест-Индией принесли большой ущерб всем этим предприятиям и заставили их значительно ограничить свое производство. Такой же оказалась судьба красильных предприятий для шелка и пряжи, которые возникли вместе с текстильным производством и с ввозом индиго{326} Ост-Индской компанией и пришли в упадок вместе с упадком последних. В 1743 г. в Гарлеме насчитывалось 27 красильных мастеров, примерно с 80 подмастерьями; 40 же лет спустя — лишь 15 мастеров с 35 подмастерьями. Гарлемские красильни работали также для амстердамских мануфактур. Амстердамцы безуспешно пытались этому воспрепятствовать.

В Гарлеме, как и в других городах, пытались искусственными мерами задержать упадок промышленности. В середине XVIII в., по желанию владельцев мануфактур, городские власти обязали лиц, проживающих в благотворительных учреждениях, носить платье исключительно из отечественных материй, кроме того, разрешение на устройство предприятий отныне стало обусловливаться принадлежностью к гильдиям. Вообще цеховая замкнутость усилилась, поскольку это касалось производства[108]. В 1775 г. была запрещена упаковка полотна, не произведенного в городе, а также упаковка и вывоз оборудования и инструментов{327}. Далее, стали выдавать премии за производство определенных текстильных фабрикатов или материй определенной расцветки, которые до этого не производились, например за тюль, окрашенный в красный цвет. Все эти попытки как поощрительного, так и запретительного характера имели, однако, весьма мало успеха. Строгими цеховыми предписаниями нельзя было устранить внешнюю конкуренцию. Премирование принесло некоторую пользу. Важным его результатом была организация в 1750 г. в Гарлеме «Hollandsche Maatsehappij van Wetenschappen», первого в Нидерландах общества такого рода. Оно своей поощрительной и инструктивной деятельностью сделало много хорошего не только для гарлемской, но и для всей нидерландской промышленности{328}.

Текстильная промышленность Амстердама уступала лейденской и гарлемской. В средние века в Амстердаме была развита мелкая торговля шелковыми и шерстяными материалами — одна из старейших тамошних отраслей торговли{329}. Товар для этой торговли частично поступал от амстердамской промышленности. Однако размеры амстердамской текстильной промышленности многими старыми исследователями большей частью преувеличивались. Фактически годовая продукция сукна в середине XVI в. составляла примерно 7–9 тыс. кусков{330}. После 1558 г. производство сократилось. Вновь значение приобрело оно лишь тогда, когда в Амстердам прибыли беженцы из Южных Нидерландов. Увеличилось также красильное производство, в особенности после того, как английские меры против ввоза чужих сукон сократили вывоз их в Англию. В Амстердаме перешли к крашению, а также к изготовлению некрашеного сукна. В первую четверть XVII в. в Амстердам поступило не менее 80 тыс. кусков некрашеных сукон. Значительная часть их после окраски отправлялась обратно в Англию. В последующее время окраска значительной части амстердамских сукон производилась за счет Лейдена. Питер де ла Курт {331} жаловался на то, что амстердамская суконная промышленность развивается за счет лейденской. Промышленность Амстердама не ограничивалась одним лишь производством сукна, но и производила также тесьму, бархат и т. д., вообще все то, что именуется «драпри». Производили еще и полотно; центр полотняной промышленности был в Амстердаме и Гарлеме{332}.

В Роттердаме суконная промышленность существовала с XV в. Как и в Лейдене, она была организована по цехам. Однако цеховые постановления были здесь менее строгими, чем в Лейдене, хотя и здесь разрешалось применение лишь английской шерсти{333}. В начале XVI в. суконная промышленность, наряду с сельдяным промыслом и пивоварением, составляла основное занятие населения города. В первой половине XVI в. роттердамская суконная промышленность оправилась от многих ударов, которые она получила в предшествующее время бургундского господства, но при Филиппе II и в связи с начавшейся войной с Испанией вновь начался ее упадок. В 1558 г. суконщики заключили соглашение о том, чтобы никто не изготовлял более 100 кусков в год. Дела пошли гораздо хуже в правление Альбы.

С 1572 г. Роттердам стал свободным: в его стенах более не было врагов. С другой стороны, осада Антверпена вызвала наплыв беженцев в Роттердам, и население города сильно увеличилось, стало больше, чем население Амстердама, находившегося еще в 1576 г. под властью Испании. После 1584–1585 гг., когда фламандские города опять перешли к Испании, гентцы и другие фламандцы переселились на север и перенесли туда свои промыслы. В Роттердам прибыли преимущественно суконщики, которым город охотно предоставил жилища и помещения для предприятий; правда, в 1587 г. прибыло 22 фламандских суконщика, предъявившие очень большие притязания, которые город не мог удовлетворить{334}. Все эти пришельцы внесли в роттердамскую суконную промышленность новый дух. Они впервые ввели сукновалки, которые в 1591 г. получили одобрение городских властей, вопреки протестам старых валяльщиков и гильдий. В XVII в. сукноваляние еще более распространилось.

Середину XVII в. можно считать временем расцвета роттердамской текстильной промышленности. Она уже не ограничивалась изготовлением обыкновенных сукон, но в конце XVI в., с переселением иммигрантов, в Роттердаме, как и в Лейдене, возник ряд других отраслей суконной промышленности, например производство плюша, шелка, бомбазина (полульняная ткань). Эти новые отрасли пользовались большей свободой, чем старая суконная промышленность, так как они не были связаны с цеховыми уставами. В 1636 г. А. И. Роменом была организована мануфактура по производству бомбазина, на которой работало 100 рабочих{335}.

Роттердам, как и Амстердам, относился отрицательно к протекционистским мерам, которых придерживались в таких исключительно промышленных городах, как Лейден и Гарлем, и которые многократно подтверждались штатами Голландии. Роттердам и знать не хотел о каких-либо ограничениях ввоза текстильных товаров. Это в особенности сказалось в 1635 г., когда городу удалось добиться организации у себя фактории английской Компании купцов-авантюристов{336}. Так как эта компания импортировала не сырье (шерсть, кожу), а исключительно фабрикаты, то Роттердам стал складочным пунктом для английского, большей частью некрашеного, сукна. Этим компания содействовала не только оживлению торговли сукном, но и большому развитию красильного дела{337}. Независимо от «купцов авантюристов» английская торговля мануфактурой получила здесь большое значение, благодаря деятельности купцов, стоявших вне компаний. И после Вестфальского мира ввоз тканей из Англии был также весьма значительным. Вообще в своих отношениях с Англией Роттердам придерживался линии, которая резко противоречила интересам промышленности в Лейдене, Гарлеме и др.