Чтение онлайн

Промысел в открытом море вообще вытеснил китобойный промысел у побережья, так как у берегов киты были распуганы и все дальше уходили в открытое море. Китобойный промысел вследствие этого становился все тяжелее и опаснее; труднее стало также превращать на месте жир в ворвань, и были утрачены преимущества, связанные с процессом непрерывного лова{247}. К тому же приготовлявшаяся в Голландии ворвань уступала по качеству ворвани, приготовленной непосредственно на месте, после лова китов. В результате всего этого Северная компания с 1642 г. более не восстанавливалась и китобойный промысел стал свободным. Это послужило ему на пользу: именно теперь начался его расцвет. Расширился и стал прибыльным даже промысел у Шпицбергена. Роттердам, Амстердам, Харлинген, Зандам продолжали вести китобойный промысел{248}.[76] Между тем, китов приходилось теперь отыскивать с большим трудом и преследовать их часто до самого Ледовитого океана; это не только лишало все дело его корпоративного, монополистического характера, но также заставило перейти к строительству более прочных судов{249}.

Вполне понятно, что во время морских войн второй половины XVII в. пострадал также и китобойный промысел. Много раз он даже совсем прекращался. Тем не менее в промежутках между военными действиями выходы в море возобновлялись. В 1683 г. городской совет Дордрехта освободил китоловов от всех акцизных сборов и предоставил им права горожан. Возможно, что в промысле стали также участвовать иммигранты{250}. В нашем распоряжении имеется статистика о рейсах голландских китопромышленников с 1661 г. Она показывает, что, за исключением нескольких лет войны (1665–1667, 1672–1674 гг.), выход судов в море не прекращался. Доходы сильно колебались, что указывало на весьма ненадежное положение промысла. В 1684 г. отправилось 246 судов — наибольшая цифра для XVII в. Самая большая добыча была получена в 1685 г.: 1383 кита и 55 960 бочек сала и в 1698 г. — соответственно 1488 и 55 985. Но в том же 1685 г. погибло также наибольшее число судов, а именно 23; никогда более число погибших судов не достигало такой цифры{251}. О том, как низок был в то беспокойное время доход по сравнению с расходами, можно судить по тому, нто в 1669–1678 гг. расходы на шпицбергенские рейсы составили 15 010 тыс., а доходы — 19 295 тыс. гульд.; в 1679–1688 гг. расходы равнялись 26 350 тыс., а доходы — 27 258 тыс. гульд.; лучше обстояло дело в 1689–1698 гг., когда расходы снизились до 13 206 000 гульд., а доходы составили 24 134 360 гульд.{252}. Эти благоприятные результаты в военное время объяснялись тем, что во время этой войны много голландских китоловов отправлялось на промысел из Гамбурга и Бремена. Это было, конечно, незаконно, но помешать этому было невозможно. Можно полагать, что эти рейсы были включены в вышеприведенные статистические подсчеты{253}. Выдающееся место среди китоловов занимали занландцы. В 1697 г. из 117 китоловов две трети были с Зана. Здесь проживало много капитанов. Первое предприятие для вытапливания ворвани организовал также житель Ост-Зана Овертом, другие последовали его примеру{254}.[77] Рейсы в пролив Дэвиса стали приобретать значение в связи с китобойным промыслом, особенно с 1714 г. Число этих рейсов быстро возрастало и оставалось значительным до середины XVIII в. Но как по числу участвовавших судов, так и особенно по добыче они никогда не достигали размаха шпицбергенских рейсов. Рекордными оказались рейсы в пролив Дэвиса в 1731 г., когда было забито 253 кита и получено 15 140 бочек жира. Скоро, однако, число этих рейсов начало снижаться, и лишь в конце 60-х годов XVIII в. они пережили кратковременный период расцвета{255}. Рейсы сопровождались иногда оживленной меновой торговлей с эскимосами{256}.

Протекционистская система, практиковавшаяся в то время в Нидерландах, в середине XVIII в. была распространена также и на китоловный промысел. Не подлежит сомнению, что после Утрехтского мира китобойный промысел никогда не мог полностью оправиться от ущерба, нанесенного ему предшествовавшей продолжительной войной. Доходы не только колебались, но в целом постоянно снижались. В шпицбергенских рейсах в 1729–1738 гг. расходы составляли 10 014 000 гульд., доходы — 13 441680; в 1739–1748 гг. положение было благоприятнее: расходы исчислялись в 16 762 880, а доходы — в 23 779 424 гульд., в 1759–1768 гг. положение вновь ухудшилось: при расходах в 14 954 190 доходы достигали всего лишь 16 120 782 гульд. Таково же было положение промысла и в проливе Дэвиса. В 1719–1728 гг. расходы составляли 8 792 280, доходы — 10 143 919 гульд., в 1729–1738 гг. — 11417 910 и 15 767 947 гульд. В 1749–1758 гг. положение еще более ухудшилось: расходы составляли 3 921500, а доходы — 4 088 890 гульд.{257}. Тем не менее в это время рейсы в пролив Дэвиса были, по-видимому, несколько успешнее, чем шпицбергенские. В 1770 г. на промыслы отправилось только 105 судов. Здесь тоже начала сказываться иностранная конкуренция, особенно со стороны Гамбурга и Альтоны. Интерес к этому столь необеспеченному предприятию стал падать{258}. Стало обходиться дороже и снаряжение. Так, снаряжение 180 судов, отправившихся в 1773 г., обошлось примерно в 2 млн. гульд., из коих продовольственные продукты обошлись в 640 тыс., заработная плата — в 190 тыс., аренда судов — в 540 тыс. гульд.{259}.

Большие споры вызывал вопрос о том, как помочь этому старому промыслу. В конце концов в 1775 г. штаты Голландии стали выдавать китоловам премии по 30 гульд. за каждого члена экипажа, но ходатайство об освобождении продуктов добычи от вывозных пошлин было отклонено{260}. Если учесть, что начиная уже с XVII в. Англия охраняла свой китобойный промысел посредством премий и пошлин на ворвань и китовый ус, если, с другой стороны, принять во внимание, что в середине столетия «гренландский» (китобойный) флот Гамбурга насчитывал 39 судов и притом не пользовался поддержкой властей для осуществления своих рейсов или покровительственными пошлинами на продукты улова{261}, то приходится удивляться тому, что Нидерланды стали теперь следовать английскому примеру. Протекционистская политика принесла мало пользы; наоборот, в 1778 г. рейсы сократились. В том же году было отклонено предложение о повышении премии до 80 гульд.

Во время войны с Англией стали широко практиковать продажу судов за границу, что при известных условиях разрешалось. Из 36 судов, которые в 1780 г. отправились в пролив Дэвиса, в 1788 г. осталось всего 9{262}. Этот упадок не удалось задержать даже путем дальнейшего премирования, которое в 1788 г. было продолжено на 12 лет и которое провинция Голландия, со своей стороны, увеличила специальной прибавкой. Продажа судов продолжалась. Один ольденбургский судовладелец купил, например, в 1795 г. у голландцев 6 «гренландских» судов{263}.

В заключение упомянем еще о лове устриц. С 1620 г. близ южного берега острова Схаувена образовались устричные банки. С этого времени в Зирикзе возникла торговля устрицами{264}. Уже в 1632 г. упоминается о ввозе в Гамбург устриц из Амстердама{265}. Впоследствии гамбуржцы начали ввозить устрицы с острова Тессела, где благодаря этому цены повысились{266}. Голландия вывозила устрицы также из Англии; их помещали в особые садки, так что во время прилива они обмывались свежей морской водой[78].

4. РЕМЕСЛО И ПРОМЫШЛЕННОСТЬ

О средние века в Нидерландах — Южных и Северных, — как и повсюду, ремесло было организовано по цехам. Цель и задачи этой цеховой организации заключались в церковно-религиозном и товарищеском объединении лиц, работающих в одной профессии, а также в заботе об обеспечении интересов отдельных промыслов[79]. Для последней цели в цеховой организации Нидерландов мы находим почти все то, что характеризовало германский цеховой строй: ограничение производства определенными предписаниями с тем, чтобы обеспечить каждому члену цеха средства к жизни и устранить, по возможности, конкуренцию внутри цеха; ограничение рабочей силы и средств производства, т. е. подмастерьев, учеников и инструментов в соответствии с вышеуказанной целью; тенденцию подавлять всякую внешнюю конкуренцию и обеспечить и укрепить монополию цехов; стремление поддерживать высокое качество ремесленных изделий, что обеспечивало бы репутацию данного ремесленного цеха. Все эти требования находили в предписаниях городских властей свое формальное, законодательное выражение, и строгому соблюдению их уделялось много внимания{267}.[80] В Нидерландах, как и в других странах, наиболее ярким проявлением цехового строя было цеховое принуждение, т. е. право всякого цеха запрещать всем другим лицам заниматься данным ремеслом и наказывать нарушителей этого постановления{268}.

В средние века гильдии и цехи пользовались в Нидерландах также немалым политическим влиянием, которое они бросали на чашу весов всякий раз, когда в городах дело доходило до борьбы за власть. Еще в 1650 г. Амстердам прибег к поддержке гильдий против штатгальтера Вильгельма II{269}.

В Гронингене гильдии пользовались влиянием, выходившим далеко за пределы обычного. Город этот начиная со средних веков стал очень крупным складочным пунктом отечественного зерна и жиров и этим обеспечил себе большое преобладание над деревней. Гронинген мог добиться этого только в силу той огромной роли, которую играли в городе цехи и гильдии. Этим же объясняется тот факт, что спор между городом и деревней о складочном праве принял такой ожесточенный характер и так долго тянулся{270}. В средние века гильдии пользовались большим влиянием также в Утрехте и Дордрехте.

В XVI и XVII вв. гильдии утратили свое политическое влияние; они превратились в органы городского управления и были лишены почти всякой самостоятельности[81]. Правления гильдий назначались городскими властями. Понемногу гильдии теряли также и экономическое значение. По сравнению с большим числом гильдий, которые существовали во всех нидерландских городах и охватывали все отрасли ремесла, их экономическое влияние было совершенно ничтожно[82]. Лишь в ремесле и в довольно распространенной домашней промышленности цехи играли известную роль. Там, где работа велась фабричным способом[83], сохранились, конечно, многочисленные постановления, регулировавшие производство, труд, отношения между учениками и подмастерьями, заимствованные от цехового строя, но сама цеховая организация, связанная с цеховым принуждением, ослабла[84]. По существу остались одни лишь полицейские постановления, служившие для контроля над поставкой изделий и для защиты потребителей. Но все это были мероприятия, мыслимые и без цеховой организации, они существовали в германских городах, независимо от цехового принуждения. Фактически многие отрасли промышленности, работавшие в значительной степени на экспорт, как пивоваренная, сахароваренная, винокуренная, частично даже текстильная промышленность, с того времени, когда они приняли мануфактурную форму, хотя и находились под контролем властей, однако не были подчинены цеховой организации. Эти отрасли не были подчинены цеховому принуждению в выше формулированном его смысле. В последующие времена это принуждение вообще стало мало практиковаться{271}.[85]

Однако существовали различия в зависимости от местных условий и характера ремесла. В Амстердаме с конца XVI в. стала сказываться ясно выраженная тенденция к более строгой защите от конкуренции. Это особенно проявилось среди владельцев судов, плававших по внутренним водам, у плотников, сапожников, булочников, мясников и т. д. Такая защита против внутренней и внешней конкуренции сказалась в особенности во время 12-летнего перемирия, когда в городском управлении господствовала политика, направленная против штатов{272}. Эта покровительственная политика, содействовавшая благосостоянию города, была необходимой уступкой мелкой буржуазии, чтобы примирить ее со свободой крупной торговли. Так, например, в 1579 г. было возобновлено постановление от 1465 г., запрещавшее лицам, не пользовавшимся правами горожанина, заниматься ремеслом. В 1641 г. это постановление было вновь издано с тем еще дополнением, что жителям Амстердама, которые не имели права горожан, запрещалось заниматься торговлей до тех пор, пока они не купят себе такого права. Очень рано почти все гильдии начали энергично выступать против нецеховых мастеров{273}. Цеховыми интересами диктовалось также движение против аукционов, которые возникли в XVII в. На этих аукционах вначале продавали лишь картины и предметы искусства, а затем также и другие товары, например, одежду{274}.

На промышленные предприятия Амстердама, такие, как текстильные, мыловаренные, канатные, маслобойные, пивоваренные, издавна находившиеся в руках крупных купцов, наоборот, цеховое влияние не распространялось{275}. В Дордрехте до середины XIV в. существовала четко выраженная цеховая организация; но начиная с XV в. главное внимание стали все же уделять интересам торговли{276}. В городах в глубине страны, таких, как Зютфен, цеховой строй сохранил весьма строгие формы даже еще в XVII и XVIII вв., что весьма мало благоприятствовало развитию ремесла и промыслов{277}.[86] Если даже (это, например, имело место после переселения французских иммигрантов в конце XVII в.) во многих городах в интересах этих переселенцев цеховые ограничения были немного ослаблены (об этом ниже), то все же это было временной мерой, которую затем или опять отменяли или же придавали ей более умеренный характер.