Чтение онлайн

И все разойдутся, потому что время уже позднее, а завтра к шести на работу.

«Моряк» существует на самом деле. Тот самый, о котором Паустовский говорит в книге «Повесть о жизни», тот, в котором Бабель печатал свои первые одесские рассказы. Который вошел в литературу и в легенду.

В двадцатые годы «Моряк» был одной из самых интересных газет. Печатали его — по причине отсутствия бумаги — на цветных чайных акцизных бандеролях. По понедельникам и средам — на кремовых, по четвергам — на розовых, а по вторникам — на сиреневых. Гонорары — по причине отсутствия денег — выплачивали перламутровыми пуговицами, синькой для белья, иногда табаком.

Из постоянных сотрудников тогдашнего «Моряка» жив Яков Кравцов, последняя его должность — заместитель главного редактора, сейчас на пенсии. Кравцов вспоминает, как однажды на пляже встретились Иванов [11] , Паустовский и он и как Иванов сказал: «Мы завинтим такую газету, что перед ней померкнут романы Дюма-отца…» Работали вместе: он — Кравцов, и они — Изя Бабель, Костя Паустовский; Верка Инбер захаживала со своими стихами, Валька Катаев в турецкой феске… — коллеги по редакции. Когда в январе 1963 года во время кампании по ликвидации нерентабельных многотиражек «Моряк» закрыли, Кравцов поехал в Москву. «Яша, — сказал Паустовский, — для вас я это сделаю». Через несколько дней позвонил: там, где надо, ему сказали, что пускай «Моряк» выходит и дальше. Сразу после этого звонка они выпустили номер; газета благополучно существует и по сей день. Да, Паустовский до конца оставался другом «Моряка» и Одессы, но в город больше никогда не вернулся. После Костиной смерти приехала сиделка с его последней просьбой: отыскать Кравцова, передать привет «Моряку», поклониться Пушкину и Черному морю.

И Бабель в Одессу не вернулся. Он уехал в 1925 году, и провожал его всего один человек — как раз Кравцов. Честно говоря, он и сам уже не помнит почему. То ли никто из знакомых не знал даты отъезда, то ли никого в этот момент в Одессе не было… Впрочем, тогда это казалось не важным. Изя Бабель уезжает, ну и что, вернется ведь. Кравцов помнит только, что чемодан у Бабеля был тяжелый и он, как младший товарищ, помогал этот чемодан нести. Потом они прогуливались по перрону, и Бабель сказал: «Мне бы хотелось оставить тебе что-нибудь на память». — «Ты же вернешься…» — «Нет, — ответил Бабель, — не вернусь». И достал из кармана трубку в футляре: львиная лапа с когтями и янтарный мундштук, а футляр из сафьяна, снаружи красный, внутри синяя бархатная подкладка. Еще он дал Кравцову записку, на вырванном из блокнота листке. Сказал: «Может, тебе когда-нибудь пригодится» (он ведь уже тогда был БАБЕЛЕМ). В записке значилось: «Настоящим горячо рекомендую Кравцова как талантливого репортера, с которым я несколько лет работал в газете „Моряк“. И. Бабель». «Эту рекомендацию Бабеля — так уж вышло, — говорит Кравцов, — я никогда никому не показывал» [12] .

Первый одесский рассказ Бабеля «Король» был напечатан 23 июня 1921 года в «Моряке». В качестве главного действующего лица там фигурировал Беня Крик. На страницы газеты ворвались новые герои с сочным языком, своеобразными нравами и насквозь гротескной жизнью. Все они имели реальных прототипов и жили на Молдаванке, возле товарной железнодорожной станции. Я их, разумеется, не найду, но хотя бы увижу Молдаванку (Саша Кноп — репортер из «Моряка», молодой, шустрый, разбирающийся в политэкономии, — объясняет, что прежней Молдаванки уже нет, она, видите ли, могла существовать только при прежнем строе. Люди, подобные Бене Крику, — порождение тогдашней экономической ситуации.)

Миша Глед, фотокорреспондент, утверждает, что настоящий Беня, то есть реальный король одесских бандитов Мишка Винницкий по прозвищу Япончик, жил на углу Прохоровской и Глухой, в доме Пименова. (Глед известен тем, что, получив от редактора задание: «Сгоняй на Пересыпь, экватор сломался», — кинулся искать сломанный экватор; кроме того, Миша был свидетелем всех важных одесских событий и дружил со всеми одесскими знаменитостями. Он видел легендарную Марусю — как она шла со своей бандой. А прямо за ней комдив Котовский на белом коне — и спрашивает: мальчик, где Маруся? И не кто иной, как он, Миша, показал комдиву, в какую сторону направилась Маруся.) Глед тоже жил на Прохоровской, только в доме 28, и конечно же Мишку Япончика знал лично и до сих пор прекрасно помнит: «Раскосые глаза, нос с горбинкой и челка на лбу, вот тут, нет, не тут — правее…»

Итак…

Угол Хворостина и Запорожской (названия улиц изменились). Дома Пименова уже нет. На этом месте выстроили жилой корпус для сотрудников Завода медицинского оборудования № 2, однако прежние жильцы пименовского дома по-прежнему здесь. В двадцать седьмой квартире — Корентьев, токарь. Нет, Мишку Корентьев не помнит, он работает на заводе медборудования — что у него могло быть общего с Япончиком, здесь проживают только приличные люди. Однако его дочка Люда, студентка, Бабеля читала, ей любопытство гостей понятно: пойдемте к соседям, может, Инна из шестнадцатой квартиры что-нибудь знает.

Люда учится на четвертом курсе Педагогического института. Через год заканчивает, впереди — работа в школе. Всем бы хотелось работать в Одессе, но оставят только тех, у кого здесь супруг с высшим образованием, так что Людины подруги уже на третьем курсе норовят выйти замуж. Ясное дело, по любви, но каждая старается, как говорится, совместить приятное с полезным. Чтобы и любовь, и удачное распределение. Самые завидные женихи — моряки. С нынешним моряком и о Рождественском можно поговорить, и об Антониони, и как стирать нейлоновую рубашку, к тому же моряк ходит в плаванье, привозит потрясные шмотки, да и работа в городе гарантирована — моряка ведь в провинцию не пошлешь. На один корабль требуется в среднем пятьдесят человек. «Вы, наверно, представляете, сколько новых судов ежегодно спускают на воду. Наш флот растет неслыханными темпами», — подчеркивает Люда.

Соседка Инна (квартира номер 16), в свою очередь, мечтает поступить на историю искусств. Пока она работает в химчистке. Отпарывает пуговицы и выдает квитанции. Какая связь между химчисткой и историей искусств? Самая прямая. На дневном отделении конкурс двадцать человек на место, а на заочном — всего пятнадцать. Но чтобы поступить на заочное, нужно работать, вот она и работает в химчистке. А если не поступит? Будет сдавать снова. И снова. Ничего страшного, здесь, в Одессе, если надо, и по пять, и по шесть раз сдают. Одна ее подруга поступила в медицинский с восьмого раза.

Инна с Людой пытаются мне помочь. Снимают с полки книгу Лукина и Поляновского «„Тихая“ Одесса». И у нас появляется новый адрес Мишки Япончика: Госпитальная, 11.

Итак…

Седая старушка с миндалевидными глазами.

— Говорят, в этом доме жил Мишка Япончик. Вы его, случайно, не знали?

Старушка снисходительно улыбается:

— Я не знала Мишку Япончика? Как же я могла не знать Мишку, если я шила свадебное платье его невесте?

Из окна высовывается дочка: какие-то незнакомцы пристают к матери. Чего им надо? Уж наверняка добра от них не жди.

— Ма-ма! Иди домой!

— Понимаете, — мечтательно говорит старушка, — когда-то я была самой модной портнихой на всей Молдаванке. Кого хотите спросите: Соня Калика. Да, это я. Так кого же еще Мишка мог попросить сшить свадебное платье? Ах, что это было за платье… И кружева, и оборки, и гипюр…

— Ма-а-ма!

На следующее утро мы приходим вместе с Мишей Гледом, чтобы сфотографировать Соню Калику. Квартира заперта, соседка показывает ключ.

— Ясно, — мигом соображает старожил Молдаванки Миша. — Дочка ей вчера сказала: «Мама, вот увидишь, завтра они снова придут. Сиди тихо и никому не открывай».

— Бедная тетя Соня, — вздыхает Глед. — Интересно, эта соседка хоть ее кормит?..

В любом случае, теперь мы знаем, что по этому адресу Мишка Япончик не жил — за это тетя Соня ручается. «Но, — сказала она, — рядом, в доме двадцать три, жили его сестры».

Госпитальная, 23. Напротив дома, в котором играли свадьбу Двойры, сестры Бени Крика. Типичный молдаванский двор одноэтажного дома. Крохотные палисадники, обнесенные штакетником, в каждом — столик и лавочка, на каждой лавочке — семья. Болтают, едят сушеную тараньку и маслины, запивая «Московской».