Чтение онлайн

— Броуди, да мы же первопроходцы! Я горжусь собой!

— Я каждый раз думаю о тебе, когда иду по ней.

Она ловит мой взгляд. Что-то в её глазах — вопрос, эмоция, воспоминание. Если бы она знала, насколько часто я думаю о ней. Сколько всего в моей жизни связано именно с ней.

Я прочищаю горло.

— Участок, кстати, ухожен. Наверное, твоя мама кого-то нанимает?

— И для газона, и для уборки пару раз в год, — кивает она. — Наверное, она с Фримонтом всё ещё приезжает пару раз в сезон?

— Да, я их вижу. Летом особенно. Убегают от флоридской жары, наверное.

— Я и не представляю, зачем ещё она держала дом столько лет.

— Честно? Я удивился, что она вообще съехала. Она столько говорила тебе, что нельзя сбегать из города… а потом сама сбежала первой же.

— Вот именно. Я тоже до сих пор не понимаю. Но в этом ничего нового. Мы с мамой никогда не понимали друг друга.

Моё сердце сжимается от боли за неё. Я помню, как она злилась на мать. Как приходила к нам на ферму — даже не зная, дома ли я — просто чтобы быть не дома. В старших классах она, наверное, проводила в козлятнике с моей мамой больше времени, чем кто-либо из нас.

— Здорово, что мы теперь соседи, — говорит она.

Я киваю.

— Да. Я рад, что ты вернулась.

И чуть не смеюсь сам с себя. «Рад»— такое маленькое слово для того, что я на самом деле чувствую. Я рад, конечно. Но я ещё и боюсь до чертиков.

— Просто пришло время, — говорит она. Потом выпрямляется, делает глубокий вдох, будто возвращаясь в момент. Когда она снова смотрит на меня, её взгляд ясен, в нём — решимость. — Я понимаю, что должна научиться смотреть трудностям в лицо. Я больше не хочу убегать.

В её взгляде — тяжесть. Почти как извинение. Но передо мной ей извиняться не за что.

Я улыбаюсь, чтобы она знала — я всё понимаю. Всё принимаю.

— Так вот что всё это время происходило? — шучу. — А я-то думал, ты просто путешествуешь по работе.

Она смеётся, и из её тела будто уходит напряжение:

— Ты думаешь, я выбрала эту работу случайно? Я точно знала, что делаю, Броуди. Прекрасная легенда.

— Ты уж больно хороша в своей легенде.

— Ну... я стараюсь.

На самом деле она чертовски хороша. Но я не спорю.

— И вот ты вернулась.

Она слегка пожимает плечами. Её взгляд становится серьёзным, в голосе звучит глубина.

— Хотя бы на какое-то время.

На какое-то. Лучше, чем ничего. Но всё равно — срок с ограничением. Она не останется. Рано или поздно — снова уедет.

Как всегда.

Кейт качает головой, будто смахивая с плеч тяжесть всего, что мы только что проговорили, и потирает ладони.

— А можно я тебя проверю? Ну, по старой дружбе?

Эта игра мне надоедала с остальными, но с Кейт — никогда.

— Давай. Валяй.

Она улыбается и сжимает губы, будто всерьёз думает.

Пока жду, любуюсь линией её обнажённого плеча, длинной шеей рядом с косой.

Просто друзья. Просто друзья. Просто друзья.

Кейт выпрямляется.

— Так... Четыреста семьдесят семь тысяч триста тридцать три разделить на восемьдесят один.

Прежде чем я успеваю ответить, официантка приносит наши чуррос, но я не забываю число. Оно уже плывёт перед глазами и будет там, пока я не скажу ответ вслух.

Откусываю огромный кусок — хрустящий, тёплый, с корицей и карамелью. Вкус такой, будто здесь готовит сам мексиканский бог сладостей. Учитывая странную мариачи-группу и кричащие декорации, это место внезапно умеет в еду.

— Пять тысяч восемьсот девяносто три, — говорю с полным ртом.

Кейт светится так же, как тогда, в четвёртом классе, когда впервые задала мне задачку в школьном автобусе. Словно я самый интересный человек на свете.

Она хихикает и берёт чурро.

— А теперь... пятьсот шесть разделить на тринадцать.

Десятичные. Морщу лоб.

— Тридцать восемь целых девять две три ноль семь шесть в периоде.

Она смеётся.

— Это никогда не надоедает.

А она — никогда не меняется.

— Тебе нравится преподавать? — спрашивает она и проводит ладонью по косе, точно так же, как в детстве. — Я не удивлена, что ты стал учителем. Ты всегда был в этом хорош. Но я удивлена, что ты не преподаёшь математику.

— В химии математики хватает. — И тут же появляется почти непреодолимое желание стянуть с её волос резинку и увидеть, как волны распустятся по плечам, как вода, сбегающая с камней.

— Точно. А ученики, наверное, тебя обожают?

Я едва сдерживаю улыбку. Да, любят. Я ещё молод, помню, какую музыку они слушают, и достаточно хорошо помню, каково это — быть в старшей школе. Знаю, когда можно сделать поблажку, а когда они врут про «кучу домашки по другим предметам». Я сам учился на этих предметах. Всё это ещё свежо.

— Мне правда нравится, — говорю. — Почти так же, как и каякинг.

— Здорово, что ты нашёл способ делать и то, и другое.

— Да, мне повезло. Пока что. Посмотрим, повезёт ли дальше — после совета.

— Всё уладится, — говорит она. И я хочу в это поверить. Она не может знать наверняка, но её уверенность даёт мне надежду.

Мой взгляд скользит к её тарелке. Один чурро всё ещё лежит нетронутый.

Кейт усмехается и придвигает тарелку ко мне.

— Бери. Думаю, тебе нужнее.

Я съедаю его в два укуса.

— Я бы хотела посмотреть, как ты катаешься, — говорит она, и пальцем смахивает каплю карамели с тарелки. Простое, невинное движение. Но когда она подносит палец к губам, моё сердце начинает стучать быстрее.

— А можешь меня научить? — спрашивает она, и в глазах появляется тот самый блеск, полная решимость и предвкушение.

Не знаю, почему удивляюсь. Для Кейт не существует вызовов, которых она боится. Ни одно приключение не кажется ей слишком большим.

И всё же... Ещё неделю назад я думал, что, может, никогда её больше не увижу. Потом она написала. Перевернула мой мир вверх дном. А когда появилась сегодня на Сайлер-Болде — всё встало с ног на голову и осталось в этом положении.

А теперь она хочет, чтобы я учил её каякингу?