Чтение онлайн

– О Боже, да, – произнёс Уэйнрайт.

– О Боже, да, – повторил Пакиа.

Джек вручил их ему, вместе с куском алой материи и маленьким увеличительным стеклом. Пакиа поднял дары ко лбу – на его лице читалось явное удовольствие – и произнёс длинную речь на своём языке.

– Боюсь, я не понимаю вас, сэр, – ответил Джек, внимательно выслушав.

– Пакиа выражает надежду, что вы сойдете на берег. Он не говорит по-английски, но способен повторить последние услышанные слова с удивительной точностью.

– Пожалуйста, передайте ему, что я буду счастлив сойти на берег, чтобы пополнить запасы воды и приобрести свиней, кокосы и ямс, а также прогуляться по этому прекрасному острову.

Уэйнрайт перевёл его слова, добавив сообразных любезностей, и продолжил:

– Что касается меня, то я буду счастлив вашему визиту. У меня очень важные сведения для вас, а помимо этого, мой собственный корабль отчаянно нуждается в плотнике, его помощнике и конопатчике. Как только я увидел приближающийся «Сюрприз», то сказал Каннингу: «Боже мой, мы спасены».

– Откуда вы знали, что это «Сюрприз»?

– Храни вас Боже, сэр, эту высоченную грот-мачту ни с чем не спутаешь, а вообще мы с вами не раз совместно ходили по Ла-Маншу и в Вест-Индию. Я часто бывал у вас на борту в Средиземном море с сообщениями от флагмана. Я отслужил своё мичманом и штурманским помощником, в девяносто восьмом меня произвели в лейтенанты, но так и не дали назначения, поэтому в конце концов я дошёл до торгового флота.

– Как и многие первоклассные офицеры, — сказал Джек, пожимая ему руку.

– Вы очень добры, сэр, – ответил Уэйнрайт. – Раз вы решили сойти на берег, может, я останусь на борту, сообщу вам свои важные новости, а затем покажу проход между рифами, а Пакиа тем временем отвезёт своих людей обратно на пахи. Они могут создавать неудобства на палубе, когда дело доходит до тонкой работы, вроде маневрирования в фарватере и отдачи якоря.

Всё это время молодой вождь, преодолевая свою природную жизнерадостность, сохранял серьёзный вид, соответствовавший его статусу, незаметно пересчитывая полученные перья и разглядывая их и ткань через лупу, о назначении которой он сразу догадался. А вот на палубе серьёзных не было, за исключением Сары и Эмили. Как только рыба, ямс, сахарный тростник, бананы и плоды хлебного дерева подняли на борт, за ними последовало большинство островитян, оставив всего пару человек следить, чтобы суда не бились бортами. Все сюрпризовцы, которые хоть немного владели полинезийским (а по меньшей мере с десяток говорили на нём достаточно свободно), начали общаться с прибывшими, так же как и те, кто языка не знал – но им приходилось довольствоваться громогласным ломаным английским: «Мой любит ам банан. Хорош. Хорош.» Были среди прибывших три молодых островитянки, которые успели намазаться свежим маслом, отчего их обнажённые торсы обрели чарующий блеск, и украситься ожерельями из цветов и акульих зубов; но матросы не решались приставать к ним в присутствии офицеров, да и женщинам, похоже, было отлично известно про разницу в чинах. Одна общалась исключительно с Пуллингсом,облачённым в прекрасный синий мундир; другая с Оуксом и Клариссой, а третья прилипла к Стивену и, сидя рядом с ним на орудийном станке, развлекала его, весело и непринуждённо рассказывая о каких-то недавних событиях, то и дело смеясь и хлопая его по колену. По частому повторению некоторых фраз Стивен сообразил, что она подробно излагает ему какой-то разговор: «И я ему сказала... а он мне сказал… а затем я ответила... Ох, сказал он». Какое-то время доктор не возражал против её жизнерадостного щебетания, но вскоре препроводил её, продолжающую болтать, на бак, откуда за происходящим с явным недовольством наблюдали девочки (которых уже нельзя было назвать малышками, особенно теперь, когда они начали стремительно расти). Джемми-птичник не велел им говорить «чёрные козявки», потому что это невежливо, но именно эти слова они сейчас бормотали время от времени. Стивен сказал, что им следует сделать реверанс, а если юная леди пожелает прикоснуться к их носам, то придётся потерпеть. Что собственно девушка и сделала, как нечто само собой разумеющееся, очень аккуратно, слегка наклонившись вперёд; а затем обратилась к ним на полинезийском. Выяснив, что они её не понимают, она от души рассмеялась и вручила Эмили одно из своих ожерелий, а Саре — перламутровую подвеску, и продолжила болтать, показывая то на остров, то на топ мачты, и часто хихикая.

Затем на палубу вышли Джек, Уэйнрайт и Пакиа, и молодой вождь обратился к людям с неожиданной властностью. Островитяне начали покидать корабль, и Парсонс, один из тех, кто говорил на языке Южных морей, тихонько сказал Стивену:

– С вашего позволения, сэр, та молодая женщина стащила у вас платок, когда вы засмотрелись на мачту. Сказать ей, чтоб вернула?

– Неужели, Парсонс? – воскликнул Стивен, похлопав себя по карману. – Ладно, оставь. Это был всего лишь какой-то старый драный лоскут, мне не жаль его для такого прелестного существа. «Но», – добавил он про себя, – «она также забрала мой маленький ланцет, а это уже достойно сожаления».

Пахи оттолкнулось, поймало ветер и с удивительной скоростью заскользило по направлению к берегу, почти не оставляя следа на воде и, благодаря двум широко разнесённым корпусам, практически не кренясь. Помимо скромных подарков, сделанных по доброй воле, на нём уплывали пять носовых платков, один карманный ланцет, две стеклянные бутылки (одна из которых с цветной пробкой), одна табакерка, пять железных и два деревянных кофель-нагеля; но всё привезённое островитянами в дар во много крат перевешивало потери, так что никто, за исключением хозяина украденного табака, не испытывал ни гнева, ни возмущения.

– Итак, сэр, – начал Уэйнрайт, когда они с капитаном вернулись в каюту. – Я должен сообщить вам, что английский корабль и несколько английских моряков удерживаются на острове Моаху, который расположен к югу...

– Я знаю, где он находится, – перебил Джек. – Но точной карты у меня нет.

– Пожалуй, начну с того, что мои наниматели владеют шестью судами, из которых одни промышляют китов, а другие скупают меха в заливе Нутка и севернее, и эти корабли часто договариваются о встрече на Моаху, и ещё многие так делают, потому что это удобно: можно обновить припасы и обменяться новостями или распоряжениями владельцев перед тем, как суда из Нутки отправятся дальше в Кантон, а остальные вниз по Южному океану, продолжая свой китобойный маршрут, прямо на юг, иногда в обход Сиднея, к Земле Ван-Димена и дальше. Если у торговцев мехом дела в первый сезон не задались, то они остаются там, чтобы вернуться в самом начале следующего, до того, как американцы обогнут мыс Горн. Большую часть года, когда дуют северо-восточные пассаты, мы заходим в Иаху; но все остальное время мы стоим в Пабэе, на севере.

– Можете мне примерно его набросать? – попросил Джек, передавая карандаш и бумагу.

– Для Моаху это нетрудно, – ответил Уэйнрайт и изобразил большую восьмерку с широким перешейком. – С севера на юг насчитывается около двадцати миль. Меньшая доля сверху с гаванью Пабэй на северо-востоке – это территория Калахуа. Разделяет эти две окружности очень неровная гористая местность, обросшая по обеим сторонам лесами. Южная доля принадлежит Пуолани. По закону она является королевой всего острова, но несколько поколений назад северные вожди взбунтовались, и теперь Калахуа, который перебил всех остальных вождей на севере острова, утверждает, что он полноправный король всего Моаху, потому что Пуолани ела свиное мясо, а это для женщин табу. Все считают это обвинение вздором. Конечно, она ест куски плоти вражеских вождей, убитых в бою, согласно обычаю, но она очень религиозна и никогда бы не прикоснулась к свинине. Как видите, сэр, это война между севером и югом. Судовладельцы просили нас держаться подальше от этих дел, потому что нам приходится пользоваться обоими портами – и Пабэем на северо-востоке, с хорошей гаванью в глубоком заливе и с ручьём в её вершине, когда дуют влажные южные ветра, и Иаху на юге, на территории Пуолани, когда из-за пассатов из Пабэя очень сложно выбраться. Что до меня, я бы поддержал Пуолани, которая всегда была к нам добра и верна своему слову, и в конце концов, она просто бедная слабая женщина, а Калахуа мерзкое ничтожество, которому нельзя доверять.

Силы были практически равны, и обе стороны обращались с нами учтиво; но когда мы пришли в Пабэй в последний раз, чтобы присоединиться к нашим кораблям – «Трулав» капитана Уильяма Харди и «Хартсиз» Джона Трумпера – я понял, что ситуация изменилась. При Калахуа теперь была группа каких-то европейцев, некоторые вооруженные мушкетами, и он поссорился с обоими нашими капитанами. Он хотел, как он выразился, позаимствовать их пушки, но не просил об этом напрямую и не настаивал, пока Харди не оказался в затруднительном положении, потому что ему пришлось кренговать корабль из-за открывшейся течи. Когда я появился, капитаны всё ещё пытались тянуть время, но к тому моменту Калахуа под тем или иным предлогом – кража, прелюбодеяние, прости Господи, прикосновение к табуированным фруктам или деревьям – схватил бoльшую часть их людей, и когда я пришёл к нему с визитом, он заявил, что корабли не получат ни воды, ни припасов, а матросов не освободят, пока его требования не будут удовлетворены. Было в его поведении что-то странное, лживое и чересчур самоуверенное; он постоянно откладывал наши встречи – то он в отлучке, то спит, то не в духе.

И как-то раз, когда он действительно отправился в горы со своими европейцами, на горизонте появился наш четвёртый корабль – «Кауслип», капитана Майкла Мак-Фи. Я просигналил им, чтобы не входили в залив, и отправил одного из наших матросов-гавайцев к Мак-Фи с просьбой пополнить запасы воды в Иаху на территории Пуолани, если это необходимо, а затем что есть духу мчаться в Сидней, чтобы рассказать, как с нами обошлись.

До того как Калахуа вернулся, в порт прибыли два больших пахи, одно из которых принадлежало моему старому другу, близкому другу, вождю Оаху, последнему из молокаи с Сандвичевых островов, и я узнал, почему Калахуа был так самоуверен. Он ждал прибытия «Франклина», мощного приватира с двадцатью двумя девятифунтовками, который ходил под американским флагом, но с командой из канадских и луизианских французов. И в самом деле, хотя Калахуа скрывал от нас своих белых знакомцев, мне случалось их видеть, и они определённо общались между собой по-французски, а заметив меня, переходили на чертовски странный английский. Я узнал, что владелец приватира, француз, заходил на Гавайи нанять матросов, но не умел держать язык за зубами и постоянно болтал, поэтому рассказал красотке с Маркизов, которая сама наполовину француженка, что Калахуа не стоит и понюшки табаку, мерзкий тип, насквозь лживый, и как только обе стороны, север и юг, всерьёз ослабят друг друга, Калахуа пристукнут, боевые каноэ Пуолани, её главную силу, разнесут парой залпов, и Моаху по воле народа и тех уцелевших вождей, которые понимают, что для них лучше, будет объявлен французским владением. Местных научат кричать «Вив лямперёр [14] », что будет вполне логично, потому что корабль был снаряжён на деньги французского правительства. Но как только война закончится, там установится совершенно другой порядок, со всеобщим равенством, общей собственностью, справедливостью, миром и достатком – и всё будет решаться совещательно.

– Это придает делу совершенно другой оборот, – произнёс Джек, с большим облегчением подумав о Стивене.

– Так и есть, сэр. Поэтому я поставил дозорного в ожидании «Франклина». С «Трулав» ничего поделать было нельзя, его кренговали прямо в деревне, так что даже прилив бы не помог. Но мы с Трумпером, капитаном «Хартсиза», по мере возможностей подготовили наши корабли, хотя они были снаряжены, как обычные торговые суда. Тем же вечером дозорный спустился, крича, что вблизи берега под малыми парусами идёт корабль, направляющийся в залив. Мы задержались там так надолго, что уже вернулись пассаты; ветер был северо-восточным, но, слава Богу, достаточно северным, чтобы мы смогли протиснуться мимо южного мыса, идя в крутой бейдевинд. «Хартсиз» шёл первым и отделался всего парой дыр в марселях, но «Франклин» нёсся полным ходом, не жалея рангоута, разбрасывая носовую волну шириной с фок и стремительно сокращая дистанцию стрельбы. «Дэйзи» никогда не была скоростным судном; они дали по нам бортовой залп, которым убили нашего плотника, его помощника и разнесли вдребезги шлюпки на рострах. Такого разрушительного залпа мне раньше видеть не приходилось, и я подумал, что если так пойдёт, мне придётся сдаться. Но нам повезло: его следующий залп пролетел у нас над головами, и, пока они перезаряжались – по вашим меркам, сэр, чертовски медленно, я бы сказал, – я с удовлетворением увидел, как их фор-стеньга падает за борт. Мне хочется думать, что это мой выстрел из ретирадного орудия перебил бакштаг, но более вероятно, что это случилось из-за непомерного давления парусов. Как бы то ни было, он привёлся к ветру и не приказал рулевым преследовать меня по извилистому проходу между рифами.