Чтение онлайн

– Пуллингса почти наверняка произведут в пост-капитаны, когда мы вернёмся.

– Как вы полагаете, Уэста и Дэвиджа восстановят в чине?

– Что до этого, не мне судить, но сомневаюсь. На берегу полно неудачливых морских офицеров; и многие из них, уверен, отважные и способные моряки.

– Но капитана Обри же восстановили.

– Капитан Обри, помимо его воинских заслуг – богатый человек, у него есть высокопоставленные друзья и надёжно обеспеченное место в парламенте.

Кларисса обдумывала это какое-то время, а затем совершенно иным тоном и с каким-то другим выражением лица сказала:

– Как приятно сидеть здесь в тени, где не так жарко, под этими потрясающими цветами, с кем-то, кто не донимает тебя вопросами или… ухаживаниями. Вы же не подумаете, что я заигрываю, если спрошу, заметен ли ещё мой синяк? На борту у меня нет порядочного зеркала, поэтому я не знаю.

– Ну, синяка как такового уже нет, – ответил Стивен.

Кларисса осторожно ощупала кожу вокруг глаза и продолжила:

– Я в грош не ставлю мужчин как таковых, но всё же люблю выглядеть приятно или по меньшей мере прилично, как я уже упоминала; терпеть не могу кому-то не нравиться, а уродство и неприязнь, похоже, идут рука об руку… Мне как-то туманно рассказывали о происхождении девочек – они же не местные аборигенки, полагаю?

– О нет, вовсе нет. Они меланезийки с острова Свитинга, далеко отсюда, последние уцелевшие из общины, которая вымерла из-за оспы. Мы забрали их, потому что было крайне маловероятно, что они выживут там вдвоём.

– Что с ними будет?

– Не могу вам сказать. Приют в Сиднее оказался неприемлем. Сейчас я собираюсь отвезти их в Лондон, где моя знакомая миссис Броуд содержит тёплую и уютную гостиницу в свободном округе Савой. У меня там комната, снятая на год вперёд. Она добрая женщина, у неё полон дом чудесных юных племянниц и кузенов. Хочу, чтобы Сара и Эмили пожили у неё, пока я не подберу что-то получше.

Кларисса колебалась; она дважды начинала говорить, но осекалась, и наконец произнесла:

– Надеюсь, ваша миссис Броуд сможет уберечь их, как минимум, до тех пор, пока они не начнут понимать что к чему, и сможет предохранить от дурного обращения. Я действительно надеюсь, что ими ещё не воспользовались недостойным образом, хотя они такие маленькие и неискушённые.

– Знаете, они же совсем дети.

– Я была ещё младше. – Фруктовый голубь приземлился на другом берегу ручья и напился воды. – Как медик, вы наверняка сталкивались с кровосмешением в семьях?

– Весьма часто.

– Хотя, возможно, инцест — это слишком сильное слово в моём случае: мой опекун приходился мне только очень дальней родней. Я приехала к нему, когда была примерно как Эмили. Он жил в большом доме с парком и озером, в очень уединённом месте: весьма мило. Полагаю, во времена его отца в парке водились олени, но сам он жил практически безвылазно в четырёх стенах, главным образом в своей библиотеке, и не обращал внимания на браконьеров, потому что не имел понятия об охоте. Он был робким, добрым, нервным человеком, высоким и худым; я думала, что он очень старый, но это конечно не так, потому что его племянница Фрэнсис, дочь старшей сестры, была ненамного старше меня. А вот слуги действительно были старыми: они жили в доме ещё во времена его родителей. Он был человеком просвещённым, добрым, очень хорошим и терпеливым учителем; мне он действительно нравился, несмотря на… Фрэнсис меня не особо интересовала, но, так как выбора не было, мы с ней вместе играли и бегали по саду и парку. Мы ревновали друг друга к его вниманию, и, что удивительно, к нашим урокам – мой опекун, я звала его кузен Эдвард – занимался с нами чтением и письмом на латыни и английском, а череда несчастных французских гувернанток – всем остальным. Они у нас никогда не задерживались, говоря, что это место слишком труднодоступное – и правда, дороги были такими узкими и разбитыми, что даже зимой добраться до церкви в экипаже можно было только в сильный мороз. И всё же мы не были отрезаны от мира. К нам приходили торговцы, и это всегда было событием; заезжали гости к тёте Чейни, пожилой леди, которая жила наверху, но никогда не покидала своей комнаты, опасаясь простуды. Миссис Беллингхэм летом приезжала из Бишопс Торнтон почти каждую неделю, и если дороги были слишком грязными, она ехала прямо через поле. Они с тётей Чейни учили нас, как правильно зайти в комнату, как выйти, закрыв за собой дверь, как сидеть тихо и смирно и как делать реверанс. Были и другие гости, хотя мой опекун крайне не любил визитёров. Да, несмотря на то, что я только что рассказала, и я не знаю, как это внятно объяснить.

У нас было много игр; кузен Эдвард играл с нами в шахматы, бэкгаммон, а в большом зале в волан; а ещё было то, что мы называли играми в темноте, когда свет был погашен, шторы опущены, это чем-то было похоже на прятки; он находил то одну, то другую, и делал вид, что ест нас, а мы визжали. Но через некоторое время игра приняла другой оборот. Он всегда был очень деликатен, почти не причинял мне боль, но, похоже, считал, что хоть это и наша тайная игра, в ней нет ничего особенного.

Мы с Фрэнсис никогда об этом между собой не разговаривали. Но когда мы отправились в школу в Винчестере – вы ведь знаете Винчестер? – тон её вопроса резко контрастировал с остальным невыразительным монологом.

– Только понаслышке. Я мало знаю об Англии.

– Это монастырь французских доминиканок, и многие девочки там были из семей эмигрантов. Там, услышав шушуканье, хихиканье и дикие предположения по поводу брака, рождения детей и того, что этому предшествует, мы с ней переглянулись и отлично поняли друг друга, хотя никогда не говорили об этом вслух. Тогда у меня и появилось какое-то представление о том, что произошло. Хотя я по-прежнему не могла взять в толк, почему вокруг этого столько шума. Начало фразы «Груб и краток сам миг наслажденья [18] » было мне прекрасно понятно, а её окончание нет. Для меня это ни в малейшей степени не было связано с наслаждением, даже кратким; поэтому большая часть того, что я читала про романтические привязанности, плавание к любимой через Геллеспонт и тому подобное, оставалась для меня непостижимой, поскольку все стремились именно к этому, как к истинной конечной цели. Мы скрыли свою осведомлённость об этой теме, а вскоре научились и не слишком усердствовать в учении. Мы знали латынь гораздо лучше других девочек. Это было одной из причин общей нелюбви к нам; второй была моя резкость.

Когда мы вернулись из пансиона – монахини, в конце концов, не пожелали меня дольше терпеть, и я не могу их за это винить – то обнаружили, что всё изменилось. Тётя Чейни умерла; многие слуги ушли; и никто больше не заезжал в гости. Только библиотека и уроки остались прежними; как и игра в темноте. Но затем через некоторое время к нам присоединился мистер Саузем, он остался нашим единственным визитёром — армейский офицер, здоровенный, грубый и высокомерный человек с мерзкими привычками. Кузен Эдвард попросил нас быть с ним особенно любезными. Когда он появлялся, мы старались понадёжнее спрятаться; но в основном из-за его запаха и общей непривлекательности – само по себе «это» не имело особого значения.

Так жизнь и продолжалась, очень медленно; кажется, была зима, и мы всё время мёрзли: только в библиотеке было натоплено. Обстановка вокруг становилась всё более убогой. Серебро пропало. В парке на другой стороне озера, где обвалилась стена, расположились лагерем цыгане; а сорняки в саду стали выше человеческого роста. Все слуги ушли, за исключением двух очень старых женщин, одна из которых не могла найти другую работу, а другая предпочитала такую жизнь богадельне. Торговцы к нам больше не заглядывали. Экипаж давно пришёл в негодность, а незадолго до того, как Фрэнсис отослали в Йоркшир, мы пересели из двуколки на повозку, запряжённую ослом; на ней, когда дороги были сносными, кузен Эдвард ездил в Олтон за покупками. Той зимой, несмотря на ненависть к езде верхом, он поехал на пони. Кстати, Фрэнсис я больше не видела и не слышала, что с ней сталось. Сейчас, оглядываясь назад, я предполагаю, что она оказалась беременной, и или вынашивание ребёнка, или попытка избавиться от него её убили.

Цветок орхидеи упал Клариссе на колени: она взглянула на него, повертела так и эдак и продолжила свой странный сбивчивый рассказ, как если бы размышляла вслух, используя понятные только ей аллюзии и намёки.

– От этого самого пони он и принял смерть. Какие-то работники с фермы нашли его валяющимся на дороге и притащили домой на волокуше. Миссис Биллингхэм из Бишопс Торнтон позаботилась о достойных похоронах; там собрался весь приход, и они сказали, что мои друзья, несомненно, за мной приедут. Но единственными, кто приехал, были мистер Саузем и какие-то люди от адвоката, которые сделали опись всего в доме. Он сообщил мне, что у меня нет ни гроша, на мой счёт не оставлено никаких распоряжений, но он найдет мне работу в Сент-Джеймсе. Знаете Сент-Джеймс? – И снова её голос переменился, как будто она проснулась.

– Конечно, знаю, – ответил Стивен. – Я бываю в «Блэкс» каждый раз, когда приезжаю в Лондон.

– Значит, вы член клуба?

Стивен кивнул.

– Я раньше работала на другой стороне улицы, точнее ещё дальше, за «Баттонс». Да, у мамаши Эббот. Но я всегда хорошо относилась к клубу «Блэкс», потому что именно один из его членов спас меня от виселицы. Вы бывали у мамаши Эббот?

– Иногда я заходил туда и пил с ней самой чай, пока мои друзья были наверху.

– Тогда вы знаете небольшую гостиную справа. Там я и работала, занимаясь счетами: единственное, чему меня научили монахини помимо французского, было умение вести счётные книги точно и аккуратно. Там или в одной из маленьких комнатушек дальше, где я составляла компанию мужчинам, ожидающим свою девочку. Иногда они приходили просто поговорить, потому что им было одиноко. Мамаша Эббот была ко мне очень добра. Она научила меня одеваться и раздеваться, дала мне в кредит одежду; и она никогда не заставляла меня делать что-то против воли, пока много позже мне не пришлось, как говорят, подчиниться обстоятельствам, когда девочек не хватало, и все они были очень заняты.