Классическая драма Востока
Шрифт:
Поскольку украденная вещь была возвращена, а главное, поскольку мы находимся в пути, следовательно, в чужих владениях, — считать, что столь ничтожное дело не требует судебного разбирательства.
Дарую жизнь тебе. Вставай — и уходи! — Он поднимает Санкити с земли И ставит на ноги. Но дикий мальчуган По-прежнему глубоко безутешен: — Так опозорить И потом простить?Как же мне жить теперь? Нет-нет, если у тебя в сердце есть сострадание, вели казнить меня! А лучше — убей меня сам, своим мечом!
Он снова падает на землю. Старый Хонда Разгневан.— Ах ты, маленький наглец! Ни в старых, ни в новых законах — нигде не сказано, чтобы карали смертью за такой ничтожный проступок.
Вставай, ну! И проваливай отсюда!
Но Санкити упрям: — Так вы насильно, Жестокие, Мне навязать хотите Поруганную жизнь?.. О, о! Теперь Я знаю, что мне делать!Санкити вдруг вскакивает на ноги. — Я-а!
Ты, подлый Хатидзо! Меня ногами, Как червяка, топтал! Оставил знак Позорный на моем лице! А я — Сын самурая. Каждый самурай, Когда он опозорен, умирает. Мои слова ты слышал — И не понял? Не кончив говорить, Одним рывком Короткий меч, Отточенный, как бритва, Из ножен выхватив, Вдруг Санкити Бросается к Шмелю — И быстрым взмахом Ему перерубает шею! Взмах — Как молния удар! И голова Слетела с плеч. "Убийство! Стой!" — Все разом вскрикнули. Его хватают. "Пощады не проси!" Десяток рук Веревкой скручивают малыша, Сам Хонда потрясен. Он объявляет:— Да! Приходится сдать его с рук на руки старосте этого селения. Послать его под стражей в здешнюю управу!
Ну что ж ты сел на землю? Встань!
И стражи Убийцу маленького поднимают И ставят на ноги. Мать — Сигэнои, — Теряя разум, Может только плакать. Она понять не в силах, что стряслось, И только повторяет:— Я еще никогда, никогда не слышала, чтобы в такое время… в такое время, когда свадьба готовится… кого-нибудь веревкой связывали… бросали в тюрьму… Я еще никогда…
Она шатается… Ее уводят в дом. Она шагнет, Оглянется — и снова Шагнет бессильно… Мальчик провожает Глазами мать. Потом покорно, Закрыв глаза, Стоит, как будто в камень Он обратился. Но в себя приходит И говорит: — Что ж… этого я и хотел. Не мог я Жить опозоренный. Меня ногами Пинали. Лоб расшибли. А потом Швырнули жизнь, как нищему — подачку. Э! Одному спуститься в ад? Не лучше ль С собою взять попутчика? И разом Поклажу двух хозяев подвезти? За тот же путь словчить двойную плату? Умрут все люди. И отец и мать Когда-нибудь умрут. И под конец Мы, трое, там сбредемся, не боясь Разлуки. Все приходят из другой Гостиницы на землю. И должны Мы к вечеру в харчевню возвратиться. Пошла в обратный путь, моя лошадка! Споткнулась, стерва? Но!.. Корэ-корэ! Хоп-хоп!.. Любой бесстрашный самурай Его отваге может подивиться. У седовласого Ядзаэмона Слезинки навернулись на глаза. Жаль смельчака! И Санкити уводят. Толпа расходится угрюмо… Все тихо. Только крики сторожей, Следящих за огнем, стук колотушек Порою нарушают тишину Гостиницы, Где сном глубоким спит О-химэсама Со своею свитой.Из третьего действия. Странствие по дороге сновидений
313
"Только вспомню тебя, Ёсаку,//На луга туман упадет". — Здесь приводятся слова из популярной в то время народной песни.
314
Но раньше//Семь раз по семь… — По буддийским верованиям, душа умершего сорок девять дней блуждает между двумя мирами: здешним и загробным.
315
По дороге в Исэ… — Имеются в виду знаменитые древнейшие синтоистские храмы, посвященные богине Аматэрасу. На храмовые празднества сходилось множество паломников.
316
Начертанным на храмовой бумаге. — Обеты ("письменные обеты") писались на специальных бумагах, которые продавались в храмах. Эти бумажные амулеты считались священными, их нельзя было ни разорвать ни бросить — только предать огню. Приносящий обет клялся именами многих богов, призывая на себя небесную кару в случае обмана.
Мы только у стремнин Кумодзу… — Река Кумодзу впадает в залив Исэ.
317
Как рыбаки в Акоги… — Акоги — местность в провинции Исэ. В антологии "Кокинсю" в одной танка говорится: "Если мы будем часто встречаться на побережье, где рыбаки тянут сети, то, верно, люди узнают о нашей любви".
318
Возносится вершина Асама… — У подножья горы Асама находится известный синтоистский храм, где обитали жрецы, давшие обет безбрачия. На вершине горы высится буддийский храм.
– Слышишь//Удары барабана? Восемь раз! — То есть два часа ночи.
319
На пороге обители Ста наслаждений//Встретят нас бодхисаттвы — //Каннон и Сэйси… — По буддийским верованиям, обитель Ста наслаждений — Западный рай, а эти два бодхисаттвы Авалакитешвара и Махастмапрапта (санскр.) — ближайшие помощники владыки Западного рая Амитабы.
И с молитвой подходят к сосне… — на эту сосну паломники, шедшие в святилище Исэ, вешали приношения — монеты.
Конец песни странствия
Потомок гордых самураев, Прославленных стрелков из лука, Ёсаку в эту ночь Решил расстаться с жизнью… И, спрыгнув на плотину, он надежно К стволу сосны Привязывает повод с Усталого коня. Стряхнув росу, Он раздвигает заросли бамбука И подзывает грустную подругу. Глядит — сквозь влагу слез — в глаза Коман И за руки Ведет ее в глубь чащи.— Сюда! Скорей!.. Подумай, Коман: тебе двадцать один год, мне — тридцать один! Вместе нам всего пятьдесят два года. Это и для одного человека не очень-то долгая жизнь!
Любимая!.. Сейчас тебя убью…
О, если хочешь, Сердце облегчи В последние мгновения. Скажи, Что тяготит тебя?..— О, что ты! Разве у женщины, готовой умереть вместе со своим любимым, может еще остаться в душе сожаление о нашем бренном мире?
И все же — Гнетет мне сердце тяжкий камень. Хотя… теперь… Былого не вернешь. Она не досказала. Но Ёсаку Спешит ее прервать: — К чему печаль? О чем заботиться? Забудь про все земное! Пока мы дышим, нас влекут вперед Шесть наших чувств [320] . Желаньям нет предела. Отбрось заботы и забудь стремленья Земные. Не печалься! Изгони Из памяти все горестные думы. Освободись Из сети вожделений, Из невода земных забот. Должны Мы вырваться Из их круговорота. Жизнь! Смерть! Не все ль равно? Когда-нибудь И мы к воротам подойдем Нирваны! [321] ..320
Шесть наших чувств. — По буддийским представлениям, шесть чувств — это зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, сердечные чувства.
321
И мы к воротам подойдем Нирваны!.. — Здесь: высшая форма райского блаженства.
Поверь, мне тоже хочется поведать тебе тысячи тысяч моих дум. Но я отрываю их от себя — и бросаю прочь!
Впрочем… Одна моя ошибка… Только вспомню — и дрожь берет!
В ящике, который я передал тебе на сохраненье… там остался свиток. На нем начертаны имена моих предков, перечислены их владения, их подвиги во многих битвах. После моей смерти люди найдут этот свиток. И они будут не только меня клеймить позором, но и бесчестить имя моего рода. Вот что терзает меня…
Довольно! Оставим это… О, какая скорбь! Как тяжко мне; Мой сын, Ёносукэ, Погибнет утром, так и не узнав, Что я его отец. Его зарубят. За что? Чем согрешил он? Он умрет. Его погубит преданность отцу, К которому он потянулся сердцем. О, горе!.. Ведь это я, я виноват во всем! Я не отец его, Я враг ему! Великий грех — Убить родного сына: Вот что кромсает душу! — Он, рыдая, Упал ничком на землю. — О!.. Ты плачешь? А мне ты запрещаешь говорить? Нет, я молчать не в силах. Мой отец, Несчастный мой отец!..Он старик. А единственная его дочь сойдет в могилу раньше его самого. Я умру — и никто на всем свете, никто ему не поможет…
— Какая грусть! Не в силах мы отбросить, Как шелуху, земные наши чувства, Забыть любимых. Мы обречены За гробом странствовать Вдали от рая. О, мы забыть не можем: Я о сыне, Ты об отце. Не можем удержать Горючих слез… Хотя бы нам пришлось Упасть на дно пылающего ада! — Ты прав! Ты прав! Не в силах изменить Мы наши думы и забыть о близких! Так — в жалобах, В стенаньях — изольем Все, что томит нас, Все, что нас терзает! Я не могу забыть Судьбу отца. Не можешь ты забыть О казни сына. Пусть нас за это адом наградят! Они, обнявшись, плачут. Голос ветра С полей Тоёку Вторит их рыданьям. — Смотри туда, Коман! Огни! Огни! Ты видишь? Скороходы с фонарями! Куда они бегут?