Чтение онлайн

В садах, огородах и оранжереях в далеко домичуринские времена вызревало все, вплоть до и посейчас не распространенных в московском климате дынь, арбузов, хлопка и винограда. Под виноградник отвели участок под северной стеной Государева двора, и пруд вокруг дворцового каре назвали Виноградным. Пробовали разводить и совсем уж экзотику вроде тутовых шелковичных деревьев (чтобы кроме собственных льна и хлопка еще и шелк был?). Скот в Измайлове был только племенной. Скотоводов присылали почему-то из Белгорода (кто там у нас губернатор на Белгородчине? и какие там показатели по животноводству?). В прудах разводили рыбу.

Были и специализированные пруды. Один, например, носил титул Пиявочный и имел соответствующее медицинское предназначение. Стеклянный пруд обслуживал стекольный завод, поставлявший не только посуду на царский стол, но даже и люстры. Для утех в свободное от производственно-исследовательских забот время завели в Измайлове зверинец… В общем, не беремся судить о качествах Алексея Тишайшего как самодержца российского (хотя и здесь было сделано, уверяем, немало), но крепким хозяйственником – по советской терминологии – он себя зарекомендовал.

Быть бы Алексею Михайловичу Романову в советские времена директором совхоза-миллионера, «гертрудой» и членом бюро обкома. Но времена-то не те, вот и приходилось заниматься нелегким царским делом. Не все цари (так же, как и короли, пример – известная песенка Пугачевой) способны на такое проявление силы воли как занятие исключительно любимым делом. Это сынок Тишайшего, Петр Алексеевич (по некоторым данным и родившийся в Измайлове), на все смотрел свысока (благо рост позволял), что хотел, то и вытворял. Отыскал, к примеру, завалявшийся на Льняном дворе ботик и отправился на нем в ближнее плавание по прудам и речкам. Этот самый ботик и считается «дедушкой русского флота». Потешные баталии тоже под измайловскими стенами бушевали, даже кое-какие хозпостройки попалили. Но отшумели они, настала пора строительства настоящей армии, настоящего флота и новой столицы. Отправили все силы в приневские болота. Не до Измайлова…

Продержалась романовская вотчина до царствований Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, приезжавших сюда для охотничьих и любовных утех с Бироном и Алексеем Разумовским (только не перепутайте, Бирон – это у Анны, а Алешка Розум у дочки Петра). Анна-то Иоанновна в честь любимого села даже новый (в дополнение к Преображенскому и Семеновскому) гвардейский полк назвала Измайловским и сама себя его полковником назначила.

Но время безжалостно. Понастроили новых мест для царских (уже императорских) забав, а огромный измайловский дворец сломали, пахотную казенную землю раздали желающим крестьянам в оброк, экспериментальные сельхозучастки зачахли, и даже племенной скот от падежа весь перевелся (выходит, и в потерянной России умели беспорядок наводить).

К середине XIX века бывшему государеву острову нашли новое применение. Любимый архитектор Николая I Константин Тон сломал гармонию Покровского собора – приделал с трех сторон корпуса казарменного вида. В двух из них разместили ветеранов Отечественной войны солдатского звания, в третьем – офицерского. Получилась Военная Николаевская богадельня, торжественно освященная в 1849 году в присутствии самого самодержца.

После революции бывшая царская резиденция-богадельня пустовала недолго. В каменном каре служебных построек в 1924-м открыли, нет, не музей, а общежитие для рабочих. Назвали его торжественно – Жилой рабочий городок имени Н.Э. Баумана. Просуществовал этот каменный барак как жилая единица аж до 1960 года. Однако и после не исчез: на современной столичной карте посреди Серебряно-Виноградного пруда (современное название) так и значится – «Городок им. Баумана». Перед возвращенным Патриархии собором высится памятник Петру Великому, изготовленный в 1998 году в Санкт-Петербурге скульптором Кербелем, – не церетелиев водитель каравелл, но тоже внушает. А подарку нижегородцев Москве – памятной доске в честь основателя русского флота Петра I – не нашли иного подходящего места, чем стена богадельни, построенной, напоминаем, в середине XIX века и с Петром не пересекающейся.

Ну как, распутали мы измайловский клубочек? Если с историческим справились, то мешанину стилей, беспорядка и небрежения к истории нам и с вашей помощью в порядок не привести. Похоже, что эту русскую традицию никогда не изжить. И современное Измайлово – тому пример.

Ипподром

Между Беговой и Скаковой

«На ипподроме – три входа. Один – за двадцать копеек, другой – за сорок, третий – за восемьдесят. Вход за восемьдесят – солидный: ступеньки, колонны. Одна из колонн, наверное, вон та, крайняя правая, построена на деньги, которые лично я оставил на “дураковом поле”, так сказать, внес в развитие отечественного коневодства». Эти слова из романа Анатолия Гладилина «Большой беговой день» попросит дать списать практически любой завсегдатай Московского ипподрома. Очередь из претендующих на колонны работы архитектора Жолтовского могла бы как экватор опоясать сам ипподром и плавно растечься еще по окрестным улицам с тематическими названиями, забавно укомплектованными в пары: пара Беговых – улица и аллея – и пара таких же Скаковых.

По поводу очереди не дадимся диву: с 1877 года, когда на Московском ипподроме официально открыли тотализатор, и до 1955 года, когда перерезали ленточку у нового здания с башней и пресловутым колонным портиком, с коротким перерывом на революцию и военный коммунизм, немало гривенников, пятиалтынных, а также целковых и червонцев осело в кассах и в руках не слишком честных букмекеров. Недаром известный адвокат Плевако советовал строить рядом с ипподромом тюрьму для жуликов с тотализатора, а знаменитый писатель Куприн горько сетовал, что на бегах благородна одна только лошадь, а окружают ее подлость и низость, – все тот же тотализатор имел в виду.

Смиримся с неизбежным: человеческий азарт притягивает мошенников. И обратимся к благородной стороне вопроса – лошадям, бегам и скачкам, тем более что и сами мы скачем не хуже лошадей: доскакали до тотализатора, миновав собственно старт. А старт развитию конноспортивных развлечений в России дали люди достойные: царь Петр и граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский, имя которого навеки запечатлено в породе выведенных в его имениях рысаков. Царь завез из-за границы инструкторов по верховой езде – берейторов: обучать боярскую молодежь сидеть в седле, не смахивая при этом на куль с мукой. Полвека спустя третье поколение обученных впервые в России официально соревновалось в конных скачках. Дело было под Питером – в районе Красного села, как раз там, где еще веком позже погибла одна из самых знаменитых лошадок русской литературы Фру-Фру.

Тем временем в старой столице разворачивались свои состязания – на Донском поле азартный граф Алексей Григорьевич предлагал любому выставить лошадей против его орловских рысаков. Там же положили начало пресловутому тотализатору – ну как соревноваться без пари? Не на деньги, упаси бог, грех-то какой, на калачики пшеничные спорили – а все интерес! Охотников до рысистого бега стало со временем так много, что они объединились в общество и выхлопотали у государя императора Николая I разрешение проводить в Москве на Ходынском поле официальные соревнования. Было это в давнем-давнем 1834 году.

Вот так с тех пор кони скачут и скачут – ну еще и бегают, конечно. Отличить скачки от бегов еще проще, чем на них проиграть: если жокей на коне – это скачки, если в специальной качалке – значит, бега. Бегам и скачкам на Ходынке не помешала даже революция: вождь проявил хорошее отношение к лошадям и издал специальный Декрет о коневодстве. И что поразительно: советская власть, заменившая азарт задором, оставила крошечную дырочку для человеческих страстей – даже в самые глухие коммунистические годы тотализатор не закрывали! И дата сооружения нового здания тоже впечатляет – были сразу после войны стройки и поважнее, так нет же…

Разрушить налаженное дело удалось только в годы демократических реформ – и то не до конца. Сегодня любой россиянин в субботу или воскресенье может почувствовать себя английской королевой – та, говорят, обожает скачки и регулярно их посещает.

Извозчики

«А все-таки жаль…»

«…что в Москве больше нету извозчиков…», – пел Булат Окуджава. Действительно жаль. А ведь какие были!..

Конки пошли по Москве только в начале 1870-х, а первый трамвай так вообще в 1899-м. До этого торжества прогресса Москва ограничивалась лошадиными силами. Как утверждает энциклопедия «Москва», первые извозчики появились в столице еще в XVI веке. Извозчик – это тот крестьянин, которого обложили, извините, натуральной повинностью под названием «извоз». Так что формировалась извозчичья братия из крестьян. «Поголовье» извозчиков в связи с их деревенскими корнями резко сокращалось летом. Общее же число работников санного (сами знаете, какой в Москве климат, а раньше, говорят, снегов куда поболе было) и колесного транспорта было просто колоссальным. Например, в далеком-предалеком 1645 году в Москве их числилось около двух тысяч. К концу XIX века (пик развития извозного дела; дальше, как мы уже говорили, трамваи пошли) число их достигло 19 тысяч. А ведь это не считая разнообразных личных выездов: от громоздких карет с ливрейными лакеями на запятках до легких одноместных «эгоисток».