Чтение онлайн

А ведь это далеко не все жилье, перестроенное или возведенное с нуля кланом. По традиции московского третьего сословия были Морозовы крупными благотворителями, число храмов (в основном старообрядческих, в соответствии с верой отцов), больниц, приютов, учебных заведений, созданных с участием их капитала, не поддается исчислению. А еще «офис» братьев Морозовых (Абрамовичей) на Варварке, «Боярский двор» на Старой площади под номером 8, созданный по инициативе Сергея Ивановича (что там и там сейчас – нам неизвестно, но, судя по всему, что-то очень государственное или даже межгосударственное). Так что благодарность Морозовым нынешних властей и капиталов предержащих пределов иметь не должна. Да и наша, несомненно, тоже. Ведь достаточно вспомнить Морозовскую детскую больницу (Алексей Викулович), МОНИКИ (Мария Федоровна, матушка Саввы Тимофеевича) – крупнейшие клиники и в наши дни. А любителям искусства напомним, что многими шедеврами живописи рубежа веков (например, Ренуаром, Ван Гогом и Гогеном) в современных российских музеях мы обязаны тем же Морозовым. Да, чуть не забыли, детище купца Алексеева (он же Станиславский) – Московский Художественный театр – создано на деньги Саввы Морозова.

МХТ

За полный МХАТ!

6 сентября 1936 года ВЦИК СССР учредил звание «Народный артист СССР» и наградил им 13 человек (будто другого числа не нашлось). Среди первых официальных корифеев Константин Станиславский, Владимир Немирович-Данченко, Василий Качалов, Леонид Леонидов, Иван Москвин. Эти 5 человек (почти 40 процентов) – из одного театра (а из остальных – не более чем по одному)! Театр тогда назывался Московский Художественный академический театр им. Горького. Выходит, ориентир – каким быть советскому искусству – был указан безоговорочно и масштабно. К слову, в следующем году список народных был расширен еще на 22 человека, и только тогда академический же Большой театр смог догнать (но не перегнать, у обоих театров стало по 10 высших званий) младшего драматического брата.

Чем же привлек МХАТ власть держащих? Мы думаем, что все достаточно ясно: театр, основанный в 1898 году, за первые 20 лет своего существования обрел славу первого европейского театра и не прекратил своей сценической работы с приходом новой власти, фактически передав ей свой демократический авторитет. Творческий принцип театра – «художественная правда», «правда жизни» на сцене, новый в начале века, за сорок лет стал привычным и понятным (не Мейерхольд какой или Таиров), проще говоря, доступным второй волне вождей, пришедших во власть отнюдь не с университетских скамей.

Кому же обязан Московский Художественный академический театр таким популярным (не только у вождей) принципом? Этот вопрос прост, как реплика «Кушать подано». Естественно, основателям театра: актеру-любителю, организатору Общества искусства и литературы с любительским театром Константину Алексееву (по сцене – Станиславскому) и критику, драматургу, педагогу Музыкально-драматического училища Московского филармонического общества Владимиру Немировичу-Данченко. Эти два, в общем-то, непрофессионала-театрала после 18-часовой беседы в ресторане «Славянский базар» решили-таки объединить свои любительские труппы в один театр под названием Художественный Общедоступный. В новом коллективе Станиславский формировал свою знаменитую «систему», а Немирович-Данченко следовал ей. Новые понятия «подтекст», «атмосфера», все эти «темпоритмы» и прочие прибамбасы в сочетании с социальной и трагической драматургией Чехова и Горького, как мы уже сказали, привели театр к титулу первой сцены (заодно отметим и то, что именно Художественный театр сделал так, что упомянутых великих писателей признали как великих драматургов).

А задавались ли вы вопросом, кому обязаны Станиславский с компанией тем, что их театр получил шанс состояться? Дело в том, что к моменту основания нового театра купец Алексеев-Станиславский был в долгах, как в шелках (точнее, в золотой канители – продукции его фабрики). Больно много он назанимал на ранние опыты Общества литературы и искусства. А новый театр с пустой кубышкой не создашь. Кубышку решили наполнять популярным в те (и в наши) годы способом: созданием Товарищества с совместным финансированием проекта. Основным пайщиком и главой Товарищества стал Савва Тимофеевич Морозов. После того как первые деньги после первого же сезона кончились, а долги театра грозили его скорым концом, Морозов и оплатил их, и дал денег еще. А когда Московский Художественный театр (второе название) подрос и посолиднел и съемное здание в саду «Эрмитаж» стало ему не по престижу, Савва Тимофеевич оплатил перестройку здания в Камергерском. И не только потратил деньги, но и собственными руками сделал систему освещения, покрасил множество стен. Интересный факт: с просьбами финансового свойства к Морозову обращался исключительно Немирович-Данченко – видимо, Станиславскому не с руки было общаться с братом по классу. Так что будь Савва Тимофеевич другим человеком, откажи он вначале Немировичу (как это сделала Варвара Морозова), не вложи он полмиллиона рублей в МХТ – не было бы у нас этого театра.

Но что выросло, то выросло. Как мы уже написали, давать представления МХТ не прекращал, а в 1919-м стал одним из четырех театров, что первыми удостоены прилагательного «академический». Получился МХАТ (третье название). Солидное прилагательное после национализации театров имело еще и меркантильный смысл: ставки в нем были выше, чем в нетитулованных труппах. В 1932 году театр получил в награду имя вполне еще живого Максима Горького. Казалось бы, на четвертом названии история закончится (мы умышленно опускаем многочисленные мхатовские театры-студии и прочие МХАТы 2-е как самостоятельные ветви), но после того как в 1987 году коллектив разделился на две труппы, в 1989-м появилось и пятое название: МХАТ им. Чехова. А теперь он опять МХТ – театр, по утверждению его художественного с 2000 года руководителя Олега Табакова, не может быть академическим, это живой организм. К чему мы эти общеизвестные факты пересказываем? Да, наверное, к тому, что не в имени дело. А в том, чтобы встречались Морозов, Станиславский, Чехов, Немирович-Данченко, Качалов, Булгаков (кстати, не только писавший пьесы для театра, но и состоявший в его режиссерском и актерском штатах), Мейерхольд (мхатовский выходец), Книппер-Чехова, Ефремов, Калягин, Москвин, Кторов, Лаврова, Любшин, Доронина, Шатров, Табаков и все-все-все незнакомые нам, но любящие театр так, как мы любим его, и тогда (и только тогда!) у нас всегда будет полный МХАТ.

А что до баек, на которые богат театральный мир, или легендарных фраз основателя (типа «Нет маленьких ролей…» или про вешалку как место начала театра), так это не к нам. По одной простой причине: увлечемся, места в книге ни на что остальное не хватит. Может, «Книгу МХАТа» начать?

Мневники

Особенности московской рыбалки

Башковитый, но пьющий Мишка Шифман из известной песни Высоцкого, если помните, словил в радиоприемнике Голду Меир, и пламенная сионистка произвела на советского еврея-алкоголика такое впечатление, что он впал в экстаз и предложил тоже уже изрядно поддавшему дружку:

«Побредем паломники,

Чувства придавив!..

Хрена ли нам Мневники –

Едем в Тель-Авив!»

Нам же, пишушим о Москве, «хрена ли» как раз бывший главный город Государства Израиль, название которого на иврите, кстати сказать, означает «холм весны». Нас, наоборот, мацой не корми – дай разобраться с Мневниками: что за местность такая да почему так называется. Опытные следопыты, мы, конечно, догадываемся, что район унаследовал имя деревни, на месте которой располагается. Ну а деревню почему так назвали? Ответ находится не всякий раз: кто же в точности знает, какие сущности или суши (а может, и сухости – нам встречался в литературе вариант «Сухощево») дали имя селу Сущеву или кому на Руси было так жить хорошо, что деревню назвали Хорошевом? Не так с Мневниками: менем или мнюхом называли на живом великорусском языке налима. Стало быть, мневники – это рыбаки, а деревня, говоря по-нашему, это рыболовецкий колхоз. Все правильно – рыбакам-мневникам были отведены, как пишут в документах, «рыбные ловли» на девять верст вниз по течению до устья реки Пресни (это, чтоб было понятно, примерно у Белого дома) и вверх по течению на шестнадцать верст – это уже за пределами современной Москвы. Рыба в ту пору была не только в Каме – в отведенном месте мневники вылавливали более шести тысяч рыбин-налимов не короче шести вершков (27 сантиметров) длиной и десять тысяч пескарей. Это лишь то, что по оброку забирали в казну, а что ловилось помимо – так кто вам считает…

Так удили они, удили и другим крестьянским трудом занимались до самой коллективизации, приключившейся в 1931 году. В упомянутом году в Мневниках организовали колхоз, но, судя по названию – «Всходы», он уже не был рыболовецким. Да и какие там рыбные ловли, если в 1937 году взялись тут спрямлять извилистую Москву-реку: построили Карамышевский гидроузел, прорыли канал, который с одной стороны сократил на 8 километров дорогу судам, плывущим по реке, а с другой стороны превратил Мневниковскую излучину в остров. Так Мневники раздвоились: Верхние – материковые, Нижние – островные. Колхозы, впрочем, были тут и там, но до самого объединения с Москвой рыбы уж больше, похоже, не ловили. И хотя энциклопедия «Москва» сообщает, что налимы в Москве-реке уцелели, удить их здесь все же не советуем: при нынешнем состоянии очистки сточных вод рискуете вместе с деликатесной налимьей печенкой съесть полтаблицы Менделеева. Так что лучше Чехова читайте.

Манеж

Шагом, рысью, на колесах

К пятилетию победы над Наполеоном в Москве построили экзерциргауз. Не мучайтесь, пытаясь это выговорить и запомнить, – не пригодится. Нет, здание по-прежнему стоит там, где стояло, – напротив университета на Моховой, только мудреное немецкое слово, которое сейчас отыщешь не в каждом словаре, к нему не пристало. Строение, предназначенное для строевых учений – так переводится языколомное слово, – а также для парадов, смотров и тому подобных военных операций в Москве стали называть попросту, по-французски – Манежем. Русского слова для постройки не нашлось, да и не были тогда в моде русские слова – правящий класс победителей бойко изъяснялся на языке побежденных.

Инженер А.А. Бетанкур строил Манеж-экзерциргауз ударными темпами ко дню парада войск, который должен был принимать Александр I собственной императорской персоной. Испанец по происхождению, уроженец Канарских островов Агустин Хосе Педро дель Кармен Доминго де Канделария де Бетанкур-и-Молина по исконному русскому обычаю, хоть тресни, должен был сдать объект к праздничку. Объект вскоре и затрещал – сказалась штурмовщина. К 1825 году здание починили, а заодно и приукрасили снаружи, причем проект разрабатывал в полном соответствии с должностью уже известный вам глава комиссии для строений Москвы «по фасадической части» Осип Иванович Бове. Кстати сказать, для сохранения деревянных конструкций от крыс и прочих грызунов чердак на полметра засыпали махоркой. Ее выкурили в следующую Отечественную.