Чтение онлайн

Но вернемся в царский век: с постройкой Манежа парадные мероприятия получили крышу над головой на случай дождя, снега и других российских погодных неприятностей. «Головой», правда, это не совсем точно: крыша могла прикрыть головы больше чем двух тысяч солдат – целый пехотный полк. Почему в энциклопедии «Москва» выбрали единицей измерения пехоту – не совсем ясно: в начале его бурной биографии Манеж облюбовали кавалеристы. Одного из обучавшихся там верховой езде вы точно знаете – его звали Лев Николаевич Толстой. Кавалеристов потеснили затем массовые мероприятия: выставки, концерты, народные гуляния. В 1917 году буржуйские веселья кончились, и Манеж начал служить победившему пролетариату: первое в мире правительство рабочих и крестьян устроило там гараж для своих собственных нужд. Через сорок лет машины из Манежа выкатились, здание отремонтировали и опять приспособили под выставочный зал, пышно обозвав его Центральным. Отмеряя очередной километр вдоль очередной выставки, иной манежный завсегдатай добрым словом поминал коней, для которых предназначались здешние пространства, и мечтал хотя бы о велосипеде. Знал бы он, как был прав: на велосипеде здесь тоже ездили, причем одного из обучавшихся тут езде на велосипеде вы точно знаете – его звали Лев Николаевич Толстой.

В ночь президентских 2004 года выборов Манеж горел. Но возродился как новенький – с подземной стоянкой и лифтами внутри. А что исходный шедевр слегка попортили, слуховые окна на кровле выпятили, то это в столице обычное дело: где ж Бове с Бетанкурами взять? Легендарные, опять же кстати, слуховые окна: будто бы именно они в исполнении мастера Слухова и породили собственно термин, с тех пор применяемый для окошек на чердаке, которые освещают этот чердак и проветривают. Чтобы крыша от температуры не поехала.

Минин, Пожарский

…и примкнувший к ним Мартос

Забудем пока о непонятных заголовках и откроем еще раз главу про Лжедмитриев. Мы ее закончили пассажем о необходимости выполнять обещанное и собственным обещанием продолжить историю Смутного времени. Написано хоть и не пером, но предъявляемые к другим требования надо и к себе относить.

Именно поэтому для начала экскурс в самую смутную русскую историю. Ситуация сложилась как в хорошем гроссмейстерском миттельшпиле: поляки в Кремле, первое ополчение развалилось, бояре избирают на русский престол польского королевича Владислава (из шведско-польской династии Ваза), шведы захватили Новгород, под Москвой стоят казачьи отряды из соратников Тушинского Лжедмитрия под руководством князя Трубецкого. В это время (совсем забыли про время: дело происходит в 1611 году от Рождества Христова) в Новгороде, но уже Нижнем, куда ни полякам, ни шведам, ни тушинским добраться не удалось, земский староста, купец Кузьма Минич Сухорук (он же Минин) призвал народ скинуться, так сказать, на оплату ополчения (уже, выходит, второго) и в это же ополчение записываться. Народ призыв поддержал (размеры вкладов были внушительными – налог на нужды ополчения составлял пятую часть всего имущества), и ополчение зашагало к Москве, но не прямо, через Владимир, а вкруговую. В Ярославле соединились с войсками князя Дмитрия Михайловича Пожарского (вовремя оправившегося от ран, полученных в ходе боев ополчения первого), избранного военным руководителем, с отрядами из других городов и отправились вышибать поляков из Кремля.

Долго ли, коротко, но в августе крепко повоевали под Москвой и в ее черте с поляками, шедшими на подмогу кремлевским сидельцам. Кузьма Минин отличился как тактик (лично возглавил дворянский отряд в один из критических моментов), Пожарский – как стратег, сильно выручили казаки Трубецкого (все-таки патриоты оказались). Короче, в октябре 1612 года осажденный польский гарнизон Кремля капитулировал, ополчение туда вошло. На очередном Земском соборе в 1613 году избрали царем Михаила Романова, и Смутная эпоха закончилась уже юридически.

Всё, обещание выполнили. Теперь переходим к более поздней истории. Еще в 1804 году приняли решение возвести памятник «спасителям земли русской» (видимо, к юбилею готовились). Заказали скульптурную группу уже известному (прежде всего надгробиями) скульптору Ивану Мартосу. К юбилейному 1812 году было, понятно, не до памятника. На месте предполагаемого его расположения резвились другие иностранцы, причем с оружием. Установили памятник (первый скульптурный в Москве, да еще и не виданных доселе здесь размеров, Зураб Константинович Церетели родится в следующем веке) в центре Красной площади. Место выбирал сам скульптор, он настоял, чтобы двухфигурная композиция располагалась по центру тогдашних классических по архитектурному стилю Верхних торговых рядов, то есть прямо посредине площади. При этом свободная от меча рука Минина указывала Пожарскому как раз на Кремль. Мол, возьми, князь, оружие и пойдем во-он туда.

На открытии красавца-монумента в 1818 году присутствовала вся императорская фамилия. Видимо, именно с высочайшего разрешения пьедестал украсила надпись «Гражданину Минину и князю Пожарскому. Благодарная Россия» (интересно только, почему Пожарский гражданского звания лишен, а поименован только князем, тогда как у его напарника отобраны мещанское сословие и прозвище Сухорук). Где сейчас стоит памятник и почему так случилось, вы наверняка знаете. Забавно только, что указывает гражданин Минин теперь на ГУМ. Вот так и обозначили исполнители от архитектуры времен отца народов центр притяжения всех гостей столицы советской эпохи. Эпоха-то кончилась. Не пора ли целеуказатель поправить? Или в Кремле кто опасается?

Да, чуть не забыли объяснить заголовок. Мартоса мы назвали примкнувшим вовсе не из-за авторства великолепного памятника. А за то, что его скульптурный портрет мы можем рассмотреть там же, среди фигур на одном из украшающих постамент барельефов. Он там единственный из известных лиц и единственный без бороды. Вы его легко узнаете.

Миусы

Фадеев в углу

Миусская площадь – цитируем «Путеводитель по Москве» 1905 года издания – название темное… Что ж, попробуем поводить вокруг него фонариком: а ну как обнаружится – если и не происхождение названия, то хоть что-нибудь замечательное.

Если учинить в Интернете поиск по слову «Миусы», большая часть находок обнаружится никак не в Москве, а наоборот, на юге России. И это объяснимо, потому как Миус – это речка, впадающая в Азовское море недалеко от Таганрога. Существование этой речки сильно облегчило труды специалистов, уже в XIX веке занятых объяснением московского названия Миусы – местности, раскинувшейся от Новослободской почти до Тверской и от Садового кольца до Камер-Коллежского Вала. Пособили еще лесные склады – Лесной рынок, что под Вязками, расположенный как раз на Миусах и уцелевший в названии ближней к Миусам Лесной улицы. «Почему бы бревнам не лежать тут сто пятьдесят лет?» – решили исследователи. А сто пятьдесят лет назад, отсчитывая от первой половины XIX века, будет как раз самый конец XVII-го – время постройки русского флота и Азовских походов Петра I. Базу русского Азовского флота строили в Таганроге, что от речки Миус и вовсе рукой подать. Так, дескать, южнорусский Миус и пробрался в Москву – обратным рейсом.

Никаких убедительных доказательств азовских корней у московских Миусов нет. Во всяком случае, исследователи на этой версии не настаивают – более того, выдвигают в противовес ей другие варианты происхождения названия. Никто не верит в тюркскую версию: в языках этой группы «миус» означает угол или мыс. Это хорошо объясняет происхождение названия южной речки – она истинно впадает в море у острого мыса – но никак не помогает в Москве: никаких острых углов, мысов и других выступающих частей на Миусах в Первопрестольной нет. Иван Кондратьев убежден в происхождении Миюсов – так он пишет это название – от «сообщника бунтовщика Разина» казака Миюски, будто бы казненного публично как раз на месте нынешней площади. С легковерным Кондратьевым горячо соглашается гораздо более авторитетный ученый – правда, не в области топонимики, а в сельскохозяйственных науках, – Александр Чаянов, который, подробно изучив вопрос, принял близко к сердцу плененного казака и буквально ощущал (так он сам писал), что тень легендарного Миюски носилась в аудиториях университета Шанявского и связывала его с вольницей Разина. Интерес Чаянова к местности вылился в целую книжку, изданную в 1918 году, которая так и называлась: «История Миюсской площади». В постсоветские времена, когда контрреволюционера Чаянова вновь вернули русской истории, любопытство его вознаградили – именем Чаянова назвали улицу на Миусах, позади университета Шанявского, где он преподавал. Но памятника на площади не поставили, поскольку ее оккупировал с 1973 года памятник Фадееву, в этом районе не жившему и особого интереса к нему не проявлявшему, зато советскому до костей мозга.

Есть исследователи, что верят в Миуску-Миюску, но не в его казнь в описываемом месте. Так что и Миуска нас к истине не выводит, скорее тащит в другой тупик топонимического лабиринта. И выхода из него нет – если только не обнаружатся какие-нибудь доселе скрытые архивы. Но вот что уж точно не секрет – так это происхождение названия Миусского кладбища. Его назвали по близости к Миусам. Где ж близость, спросите вы, кладбище находится за Новослободской и дальше еще, за Сущевским валом. Так в эпидемию чумы 1771 года кладбища ближе к городу и не располагали.

«Мосфильм»

Голливуд московского разлива

На реке на Сетуни подле устья ее по соседству с Бережками и Красным лугом (от которого, кстати сказать, и получил название Краснолужский железнодорожный мост Малого кольца Окружной железной дороги) и Троице-Голенищевом, аккурат между ними у подножия Воробьевых гор уютно устроилась Потылиха. Была когда-то она деревней, потом сменила деревенский платок на шляпку и зонтик дачного местечка. В 1917 году Потылиха пережила две революции – одну вместе со всей страной и свою отдельно взятую: из пригорода она стала городом Москвой. Следующие 10 лет прошли тихо, а в 1927 году началось: застучали молотки, завизжали пилы, поехали грузовики – пошла стройка великая на Потылихе. Возводили советский Голливуд, московскую «фабрику грез» под названием… а вот и не «Мосфильм»! До него еще далеко: пока что сооружают павильоны для объединенной московской фабрики «Совкино». Откуда взялось «Совкино», и кто там с кем объединялся? О, это целая история, и завязку сюжета следует искать в начале века, когда первые русские кинодеятели Ханжонков и Ермольев открыли свои собственные кинофабрики. Новая власть, смекнувшая про важнейшее для себя из всех искусств, у буржуев фабрики реквизировала. Ермольев отъехал в США и стал там кинопродюсером, отчего он в России почти никому и не известен, а Ханжонков пошел на службу к новой власти. Отобранное у киномагнатов добро передали в ведение организации с непроизносимым названием ВФКО – проще говоря, Всероссийского фотокиноотдела. Большевики резво преобразовывали страну и без устали реформировали свои конторы: спустя два года неудобоваримую аббревиатуру заменили олигофрену понятным сокращением Госкино. Экс-киноателье Ханжонкова стало 1-й фабрикой Госкино, Ермольевское предприятие – 3-й фабрикой. Чья в прошлом фабрика стала 2-м номером и был ли такой вообще, мы здесь выяснять не будем, поскольку к нашей теме – «Мосфильму» она никакого отношения не имеет. А 1-я и 3-я имеют, да самое непосредственное: именно они, объединившись в 1924 году, создали ту самую студию, которая станет впоследствии «Мосфильмом», и отметили это дело фильмом с пророческим названием «На крыльях ввысь». Путь до названия «Мосфильм» далек и долог и как вехами размечен именами: «Совкино», «Союзкино», «Росфильм», «Союзфильм», «Москинокомбинат». Но с 1936 года – и уже, наверное, навсегда – «Мосфильм». А в 1947 году в фильме режиссера Александрова «Весна» над словом «Мосфильм» появилась вдруг скульптура «Рабочий и колхозница» на фоне Спасской башни. С тех пор эти двое снялись в своих ролях уже в двух с половиной тысячах фильмов самых разных режиссеров и завоевали вместе с фильмами сотни наград разных кинофестивалей.