Чтение онлайн

Онъ медленно отвелъ свою руку съ зажатымъ въ ней кошелькомъ и проговорилъ съ серьезностью пьяницы:

— Я говорилъ ей все это, не разъ говорилъ, и такъ ясно, какъ только возможно. Сколько разъ я относилъ этотъ кошелекъ обратно и оставлялъ его тамъ. Но когда она вь послдній разъ пришла ко мн и стояла передо мною, лицомъ къ лицу, то что могъ я сдлать?

— Ты видлъ ее? — воскликнула Мэгъ. — Ты ее видлъ! О! Лиліанъ, моя дорогая дочь! Лиліанъ! Лиліанъ!

— Я ее видлъ, — продолжалъ Ричардъ, не отвчая прямо на вопросъ Мэгъ, а преслдуя теченіе собственныхъ мыслей. — Она стояла передо мною, вся дрожащая. — «Какъ выглядитъ она, Ричардъ?» «Говоритъ-ли она когда нибудь обо мн?» «Похудла-ли сна?» «Кто сидитъ за столомъ, на моемъ мст?» «Не сожгла ли она пяльцы, на которыхъ когда-то обучала меня работать, Ричардъ?» — Вотъ что она говорила мн тогда, стоя передо мною, — повторилъ Ричардъ.

Мэгъ подавила рыданія, съ глазами, полными слезъ, склонилась она къ нему, боясь проронить слово.

Съ руками, опущенными на колни, нагнувшись впередъ и смотри на полъ, какъ будто на немъ было неясно написано все то, что онъ говорилъ, Ричардъ продолжалъ свой разсказъ:

— Она говоритъ:- «Ричардъ, я очень низко пала, и теб легко понять, какъ я страдала, когда мн возвращали этотъ кошелекъ обратно, посл того, какъ я сама ршилась принести его къ теб. Но ты ее любилъ, когда-то, даже нжно, если я не ошибаюсь. Васъ всячески старались разъединить; опасенія, ревность, сомннія, оскорбленное самолюбіе отдалили тебя отъ нее; но ты все таки продолжалъ любить ее, если память мн не измняетъ». И это правда, — прервалъ онъ самъ себя, — это такъ было всегда! — «О, Ричардъ, если ты ее когда-нибудь любилъ, если ты сохранилъ воспоминаніе о томъ, что было, и потеряно теперь навсегда, то отнеси это еще разъ къ ней! Попробуй еще одинъ разъ! Скажи ей, какъ я просила тебя и умоляла! Скажи ей, какъ искренно прижималась я къ твоему плечу, гд должна бы была находиться ея голова, еслибы она стала твоею женою; скажи ей, какъ я унижалась передъ тобою, Ричардъ. Скажи ей, что ты смотрлъ мн въ лицо и что вся красота его, которой она когда-то такъ любовалась, безслдно исчезла и что ее замнили похудвшія, поблекшія, блдныя щеки, видъ которыхъ заставилъ бы ее рыдать. Передай ей все это и попробуй еще разъ отдать ей этотъ кошелекъ. Сердце ея не ршится вновь вернуть мн его!»

Онъ сидлъ, какъ въ бреду повторяя послднія слова; вдругъ онъ встрепенулся и всталъ, сказавъ:

— Ты все-таки не возьмешь его, Маргарита?

Она встряхнула головою, моля его оставить ее.

— Доброй ночи, Маргарита.

— Доброй ночи.

Ричардъ оглянулся, чтобы еще разъ взглянуть на нее, пораженный ея отчаяніемъ, а, быть можетъ, и охваченный жалостью къ самому себ, звучавшей въ ея голос. Это было быстрое, мимолетное движеніе и на секунду все его существо озарилось свтомъ его юности! Черезъ мгновеніе онъ уходилъ такимъ же, какимъ пришелъ. Этотъ кратковременный проблескъ, это слабое отраженіе навсегда угасшаго пламени, казалось, не могло боле поднять его съ той глубины, въ которую онъ погрузился.

Никакія ощущенія, никакія страданія, никакія муки, переживаемыя Мэгъ и нравственно и физически не могли остановить ея работы, которая должна была быть сданною къ сроку. Поэтому она вновь принялась за нее съ удвоеннымъ рвеніемъ и прилежаніемъ. Пробила полночь, а она все продолжала работать. Была холодная ночь и Мэгъ часто отрывалась отъ работы, чтобы поправить жалкій огонь камина. Какъ разъ, когда она стояла возл огня, куранты пробили половину перваго и раздался легкій ударъ въ дверь. И ране, чмъ Мэгъ успла спросить себя, кто можетъ быть этотъ столь поздній гость, дверь раскрылась.

О, молодость! о, красота! Какъ бы счастливы вы ни были, не отверните вашего взора отъ этого! О, молодость! о, красота! Благословенно все, до чего касается рука ваша, совершенствующая все созданное Творцомъ! Взгляните сюда!

Мэгъ увидла входящую и съ безумнымъ крикомъ: Лиліанъ! Лиліанъ! — бросилась къ ней.

Съ быстротою молніи Лиліанъ опустилась передъ нею на колни, судорожно хватаясь за платье Мэгъ.

— Встань, дорогая! Встань, Лиліанъ! Милая моя дочь!

— Нтъ, нтъ, никогда больше Мэгъ, никогда! Здсь! Здсь! У ногъ твоихъ, прижавшись къ теб, хочу я чувствовать на лиц своемъ твое дорогое дыханіе!

— Милая, Лиліанъ! Возлюбленная моя двочка! Дитя моего сердца! Нтъ, любовь матери не могла бы быть нжне моей… Пусть голова твоя отдохнетъ на моей груди!

— Никогда больше, Мэгъ, никогда больше! Въ первый разъ, когда я любовалась лицомъ твоимъ, ты на колняхъ стояла передо мною. Я теперь хочу на колняхъ умереть у твоихъ ногъ, здсь! Дай мн умереть здсь, здсь!

— Ты опять здсь, дорогая моя! Мы опять будемъ жить вмст, снова будемъ вмст работать, вмст надяться и вмст умремъ!

— Поцлуй меня, Мэгъ! Обними меня! Прижми меня къ своему сердцу! Взгляни на меня съ любовью, но не подымай меня! Оставь меня тутъ! Въ послдній разъ, колнопреклоненной, смотрю я на твое дорогое и любимое лицо!

О, молодость! о, красота! Какъ бы вы ни были переполнены счастьемъ, взгляните сюда! Врныя завтамъ вашего Творца смотрите. сюда!

— Прости меня, моя дорогая, дорогая, Мэгъ! Я знаю, я вижу, что ты простила меня, но скажи мн это, Мэгъ! Я хочу, чтобы ты мн это сказала, моя дорогая Мэгъ!

И она сказала ей это, коснувшись губами губъ и щекъ Лиліанъ и обнимая ее. Она увидала, что сердце Лиліанъ разбито.

— Да снизойдетъ на тебя, благословеніе Божіе, моя милая Мэгъ. Еще одинъ поцлуй, только одинъ! Онъ также разршилъ ей прильнуть къ его стопамъ и обтереть ихъ своими волосами! О, Мэгъ! Сколько состраданія! Сколько милосердія!

Когда она умирала, тнь ребенка, чистая и радостная, вновь приблизилась къ старику Тоби, и, коснувшись его рукою, увлекла его.

Еще нсколько новыхъ воспоминаній о фантастическихъ призракахъ въ колоколахъ; неясное, смутное сознаніе о виднномъ во время головокруженія цломъ ро духовъ и привидній, постоянно то появлявшихся, то скрывавшихся передъ его глазами, пока воспоминаніе о нихъ не расплылось въ безчисленномъ мельканіи ихъ массъ; смутное, неизвстно ему самому откуда взявшееся, но очень опредленное ощущеніе, что въ этотъ промежутокъ времени прошло нсколько лтъ, — и Тоби, въ сопровожденіи тни ребенка, очутился въ обществ людей, на которыхъ онъ съ любопытствомъ взиралъ.

Да это было настоящее общество, хотя и состояло всего изъ двухъ лицъ, но зато жирныхъ, краснощекихъ, веселыхъ. Право, такой румянецъ заливалъ ихъ щеки, что его съ избыткомъ хватило бы на десять человкъ. Они сидли передъ ярко пылавшимъ каминомъ, около низенькаго столика, стоявшаго между ними. Или благоуханіе чая и вкусныхъ печеній имло свойство боле долго задерживаться въ этой комнат, чмъ во всякой другой, или же только сейчасъ было убрано со стола; но вс чашки и блюдечки начисто вымытыя уже стояли на своихъ мстахъ въ угловомъ буфет, а мдная вилка для жаренія гренковъ висла въ своемъ обычномъ углу, растопыривъ праздно свои четыре пальца, какъ будто желая, чтобы ей примрили перчатки. Нтъ, единственное, что напоминало, что въ этой комнат недавно нчто ли, это занятый облизываніемъ своей мордочки, мурлыкавшій котъ, а отчасти и лоснящіяся, чтобы не сказать жирныя, лица хозяевъ.

Эта счастливая парочка, очевидно, мужъ и жена, честно раздливъ между собою каминъ, удобно разслись передъ нимъ, смотря на догорающій уголь, падавшій черезъ ршетку яркими искрами. Отъ времени до времени они покачивали въ охватывавшей ихъ дремот головами; временами пробуждались отъ шума, вызваннаго паденіемъ крупнаго куска угля, вмст съ огнемъ провалившагося внизъ.

Однако, нечего было опасаться, чтобы каминъ могъ отъ этого погаснуть. Онъ такъ ярко пылалъ, что его веселый огонь отражался не только на переплетъ стеклянной двери и украшавшихъ ее занавсяхъ, но и на предметахъ, наполнявшихъ магазинъ, виднвшійся за дверью гостиной. Этотъ небольшой магазинъ былъ переполненъ, какъ бы задушенъ изобиліемъ товаровъ; у него были обжорливыя челюсти и пасть, также легко растяжимыя, какъ у акулы! Сыръ, масло, дрова, мыло, консервы, спички, сало, пиво, дтскіе волчки, варенье, бумажные зми, просо для мелкихъ птичекъ, окорока, половыя щетки, стеклянная бумага, соль, уксусъ, вакса, селедки, канцелярскія принадлежности, топленое сало, маринованные грибы, тесемки, хлбъ, сосновыя шишки, ракеты, яйца и грифеля — все было пригодно для чрева этого магазина; всякая рыба годилась для его сти. Въ немъ было множество еще другихъ предметовъ, которыхъ нтъ возможности перечислить; мотки нитокъ, нанизанныя на веревки луковицы, пачки свчей, корзины, клтки, щетки и пр. — все это свшивалось съ потолка на подобіе рдкихъ плодовъ; тогда какъ коробочки самыхъ разнообразныхъ формъ, изъ которыхъ неслись ароматическія испаренія, подтверждали самымъ неоспоримымъ образомъ справедливость вывски, гласящей, что здсь имется патентъ на продажу чая, кофе, перцу и табака, какъ нюхательнаго, такъ и курительнаго.

Взглянувъ на т изъ перечисленныхъ въ лавк предметовъ, на которыхъ падало отраженіе веселаго огня камина, а также и на все другое, что освщалось мене веселымъ пламенемъ двухъ лампъ, распространявшихъ удушливую копоть въ самой лавк, затмъ, переведя глаза на лица людей, сидвшихъ возл огня, въ маленькой гостиной, Тоби, безъ особаго труда, узналъ въ толстой особ мистриссъ Чикенстекеръ, которая всегда имла предрасположеніе къ полнот, даже въ т еще времена, когда она была простой продавщицей състныхъ припасовъ, съ небольшимъ должкомъ за Тоби, записаннымъ въ ея книгахъ.