Чтение онлайн

— Человеческая? — уточнила Бригите.

Жрец виновато кивнул.

— Ничто не даётся бесплатно.

Конану удалось подловить противника и взрезать кожу на плече врага. Из раны закапала кровь. Значит, враг смертен! Но насколько же силён и неутомим!

Позади что-то кричал Буч, но Конан не стал прислушиваться. Нет сокровищ? Неважно. Из этой схватки живым выйдет только один.

— Я пожертвую собой, — вскочила Кларисса. — Лучше погибнуть с пользой, чем таиться в вечном страхе. Без Конана мне всё равно не жить.

— Нет! — закричала Бригите. — Это буду я!

— Ты не можешь, — сказал жрец. — Нельзя быть и жертвой, и передатчиком.

И тут послышался голос того, кто ходил на поиски жреца.

— Нас тут четверо, из кого можно черпать силы. Разве нельзя взять от каждого понемногу?

Харуд задумался.

— Попробуем…

Перед Бучем и другими матросами в мерцающем воздухе появилась Бригите. Скороговоркой она досказала главное. Неожиданно Кринос приподнялся на локтях и посмотрел на товарищей. Они благодарно кивнули.

С десяток ран украшали тело варвара, на бедре — самая глубокая, а у противника прибавился всего лишь ещё один мелкий порез. Конан терял силы. Чья-то рука опустилась на плечо киммерийца и буквально оттолкнула его от стража сокровищ. И тут же метко брошенная верёвка с камнем на конце обвила ноги Конана. Он упал, его потащили назад.

Кринос, опираясь на палку, почти вплотную подошёл к стражу. Тот на миг размылся и вновь уплотнился, но уже в виде измученного болезнью человека.

— Меня забери, — прохрипел Кринос.

— Что вы творите? — набросился Конан на тащивших его матросов.

— Это демон. Таган что-то там мон. Он превращается в противника и всегда побеждает, — объяснил Буч. — Кринос жертвует собой ради нас всех.

— Всегда, говоришь? — Конан извернулся, освобождаясь от пут. — Сейчас проверим.

И перехватив меч как копьё, метнул прямо в грудь демона.

В гостиничной комнате на полу валялись матросы. Они стонали, ругались, но были живы. С кровати им вторила Кларисса. Жрец Харуд, привалившись к стене, счастливо улыбался.

— Конан победил, — сказал он Бригите.

И та улыбнулась тоже.

Год 1583-й от Рождества Христова выдался для Англии на редкость суровым и богатым на испытания. Нехорошие слухи и скверные вести приходили из разных уголков королевства. Поговаривали, что в Лондоне разразилась моровая язва, что в Ирландии вспыхнуло очередное и как никогда кровавое восстание графа Десмонда, а в высших аристократических кругах раскрыт политический заговор католиков под предводительством сэра Фрэнсиса Трокмортона, направленный против самой королевы. Для многих особо впечатлительных подданных Её Величества мрачные события эти являлись вящим доказательством происков тёмных сил и чуть ли не предзнаменованиями Апокалипсиса.

Но всё же в этих бурях трон Тюдоров устоял — и не в последнюю очередь благодаря верным клинкам королевы Елизаветы I, о которых скромно умолчат страницы истории. Одним из этих верных клинков был пуританин Соломон Кейн, истово верующий угрюмый фанатик, странствующий по свету в жажде борьбы с происками зла, побывавший на руинах Ниневии и в Средиземноморье, в Индостане и Катае, в Новом Свете и Африке. Вернувшись из заморских путешествий, Кейн несколько лет провёл на родном острове. Здесь у него были важные дела: он свёл счёты с пиратским капитаном Джонасом Хардрейкером, изловил и казнил колдуна, повинного в Лондонском моровом поветрии, послужил солдатом в заварушках, раздиравших в ту пору Британию, и поучаствовал ещё в нескольких небольших приключениях, где были замешанными мистические тёмные силы.

К осени того же 1583-го Кейн счёл свои дела на родине завершёнными и решил продолжить странствия за морем, дабы нести слово Божье и бороться с дьявольскими силами вдали от цивилизации. Однако он не ведал, что ещё одно приключение на Туманном Альбионе поджидало его в пути.

Сентябрьской ночью по дороге из Торкертауна в Плимут пуританина застигла на редкость сильная гроза. Дождь хлестал как из ведра. Чёрную ночь рассекали всполохи молний. Деревья гнулись под мощным северным ветром.

Соломон Кейн вслушивался в раскаты грома. Гроза обещала стать лютою бурей, а ливень — превратиться в сплошной поток из разверстых хлябей небесных. На размытой ночной дороге конь пуританина то и дело оскальзывался и оступался. Ветер нещадно свистел в ветвях, грозя сорвать с головы шляпу, и всаднику приходилось одной рукой постоянно придерживать её за поля, обвисшие от воды. Другой рукой он держал уздечку, правя конём, шлёпавшим копытами по бездорожью. Не было видно ни зги, и когда сверкнула очередная молния, Кейн вознёс молитву Всевышнему: кажется, он разглядел частокол и открытые ворота невдалеке. Постоялый двор или гостиница? Насколько Соломон знал, в этой местности ничего такого не располагалось. Но сейчас он счёл за благо поехать именно туда, надеясь переждать бурю под крышей.

При ближайшем рассмотрении над воротами и впрямь покачивалась какая-то вывеска, а за частоколом виднелось нечто вроде постоялого двора. На вывеске не было никаких надписей, лишь изображение: венок из цветов, белая перчатка и на ней алая капля — не то вина, не то крови, в темноте не разобрать. Въехав в открытые ворота, пуританин увидел распряжённую карету, подле которой деловито хлопотали над лошадьми и вещами люди в ливреях. Двое из них потешно бранились по поводу захромавшей лошади, не обращая никакого внимания на новоприбывшего.

Соломон хмыкнул, покосившись на богатое убранство кареты. Похоже, придорожное заведение посетили знатные гости, а значит здесь можно было попытать счастье и простому английскому страннику.

Спешившись у коновязи, Кейн оставил коня под навесом и, миновав подозрительно косящихся на него гвардейцев с алебардами, вошёл внутрь.

Епифан Васильев-Ховралев по прозванию Неудача, подьячий Посольского приказа, задумчиво смотрел в пламя камина, отражённое в серебряном кубке, стоявшем на столе в трапезном зале постоялого двора. Настроение у царского посла было хуже некуда.

Возвращались они с первым послом Фёдор Андреичем из Лондона несолоно хлебавши. Как ни посмотри, а государевы наказы были провалены. На все торговые ультиматумы царя Иоанна королева Лизавета отвечала настойчивыми требованиями возобновить Беломорскому английскому обществу все прежние привилегии, от царского сватовства хитрейшим образом уклонилась, а на запрос тайного визита государя Московского в Англию и вовсе не дала никакого определённого ответа. Изворотливая лиса эта английская королева, даром что незамужняя, думал Епифан. И министры её те ещё хитрецы. А уж придворный шут Тарльтон на язык так остёр, что царь Иоанн его за эдакие шуточки давно бы в кипящем масле сварил. Придворный же толмач, Джильс Кроу, как пить дать вёл скрытую игру в пользу своей торговой компании.