Чтение онлайн

Доминик разложил листы на столе под ярким светом лампы. Эвелина, затаив дыхание, смотрела через его плечо. Цифры, названия компаний, номера счетов… И вдруг его палец, обычно такой твёрдый и уверенный, дрогнул. Он остановился на одном имени. Не Кэлторпа. Имя было другим. Более высоким. Более весомым. И гораздо, гораздо более опасным.

— Лорд Харгрейв, — выдохнул Доминик, и в его голосе прозвучало нечто среднее между торжеством и ледяным ужасом. — Член Тайного совета. Глава комитета по колониальной торговле. Человек с безупречной, почти святой репутацией. Близкий ко двору.

Он откинулся на спинку кресла, и в его глазах отразился весь ужас открытия. Враг был не просто могущественным. Он был неприкосновенным. Тенью, отбрасываемой самим троном.

— Смотри, — он провёл пальцем по строке. — Деньги из Ливерпула, через ростовщика, через сеть подставных фирм, в итоге оседают в фонде, который формально занимается благотворительностью в колониях. Фонде, почётным попечителем которого является лорд Харгрейв. А фактическим распорядителем средств — его зять. Который, по нашим старым сведениям, имеет долги перед тем самым ростовщиком.

Пазл сложился с пугающей, безжалостной ясностью. Кэлторп был щупальцем, исполнителем. Но щупальце это было связано с огромным, глубоководным существом — лордом Харгрейвом. Покушение на Эвелину было не просто попыткой устранить помеху в делах Кэлторпа. Оно, вероятно, было санкционировано или, как минимум, одобрено на самом верху. Чтобы заткнуть рот, чтобы предупредить Доминика, чтобы сохранить в тайне всю гнилую финансовую пирамиду, которая кормила этих людей.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Опасность, которая раньше была размытой угрозой, теперь обрела форму и имя. Она стала осязаемой. Она сидела в том же самом здании Парламента, где решались судьбы империи. Она обладала властью, против которой даже титул герцога и его богатство могли оказаться бесполезными.

Эвелина смотрела на побледневшее, напряжённое лицо Доминика. Она видела не страх в его глазах, а холодную переоценку всех рисков. Враг был сильнее, чем они предполагали. Намного сильнее.

— Что это значит? — тихо спросила она, уже зная ответ.

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах бушевала буря.

— Это значит, что мы вышли на самого крупного зверя в этой игре. И он теперь знает, что мы унюхали его след. Успех ближе, чем когда-либо. Мы нашли источник яда. Но теперь этот источник знает, что на него охотятся. И он не станет просто прятаться. Он будет защищаться. Со всей своей мощью.

Он встал, подошёл к окну, смотря в ночную тьму, как будто пытался разглядеть в ней затаившегося противника.

— До сих пор это была война в тени. Скрытые удары, финансовая возня. Теперь… теперь это может выйти на свет. И он будет бить не по каретам. Он будет бить по репутации. По положению. Он будет пытаться уничтожить нас легально, используя своё влияние в судах, в прессе, в свете. А если это не сработает… — Он обернулся, и его лицо было жёстким, как высеченное из гранита. — Тогда он снова попробует то, что уже пробовал. Но уже не через подставных кузнецов. А напрямую.

Угроза повисла в воздухе, густая и сладковато-горькая, как запах миндаля перед ядом. Они стояли на пороге нового, куда более опасного этапа своей войны. Они держали в руках ниточку, ведущую к самому сердцу заговора. Но, дергая за неё, они рисковали разбудить чудовище, способное раздавить их одним движением лапы. Тишина в кабинете больше не была тишиной партнёрской работы. Она была тишиной перед бурей.

Себастьян, как ядовитый плющ, всегда умел прорасти в самой, казалось бы, неподходящей трещине. Затишье, последовавшее за ошеломительным открытием связи с лордом Харгрейвом, было обманчивым. Пока Доминик и Эвелина с предельной осторожностью выстраивали следующий ход, анализировали риски прямого столкновения с титаном из Тайного совета и укрепляли свои позиции, младший брат не спал. Его чуткое, извращённое обоняние на конфликты и слабости уловило перемены в воздухе.

Он заметил не только возросшую, почти лихорадочную деловитость в особняке, но и то, что нельзя было скрыть никакими предосторожностями: изменение в самой атмосфере между супругами. Ту лёгкость, то молчаливое понимание, которое теперь витало вокруг них даже во время деловых обсуждений, ту способность обмениваться взглядами, которые говорили целые тома. Их связь перестала быть договором или тактическим союзом. Она стала органичной. И это для Себастьяна было хуже любого провала в расследовании. Единство брата с этой женщиной делало Доминика сильнее, неуязвимее. А сильный, неуязвимый брат был Себастьяну не нужен. Ему нужен был раненый зверь, метущийся в клетке своих страданий, которым можно было манипулировать.

Он выбрал момент с изощрённой точностью. Не на светском рауте, где множество глаз и ушей, а во время небольшого, почти семейного музыкального вечера в салоне одной пожилой, глуховатой графини, славившейся своим изысканным, но апатичным отношением к гостям. Собрание было камерным, беседы — тихими. Эвелина, выполняя свою часть работы, вела беседу с женой одного из судейских чиновников, как вдруг к ней, словно из воздуха, материализовался Себастьян.

— Дорогая невестка, вы просто сияете сегодня, — начал он, его голос был томным, полным фальшивого восхищения. — Не иначе как лондонский воздух и общество моего брата идут вам на пользу. Хотя, признаться, я помню вас совсем другой в Олдридже — такой озабоченной судьбами своих деревенских жителей. Вы не находите, что городская жизнь… меняет приоритеты? Стирает остроту былых впечатлений?

Это был первый, пробный камешек. Намёк на то, что она забывает о своих «корнях» и благотворительных увлечениях, погрузившись в светскую жизнь. Эвелина парировала с лёгкой улыбкой, но насторожилась.

Себастьян, видя, что первая атака отбита, перешёл к более тонкой игре. Он не отошёл, а, напротив, пристроился рядом, словно заботливый родственник, и начал вести светскую беседу, плавно подводя её к теме семейных реликвий и портретов.

— …а в галерее Олдриджа, помнится, висит чудесный портрет нашей бабушки, — сказал он задумчиво. — Рядом с портретом юного Доминика. Таким… одухотворённым. До всего этого, — он сделал небрежный жест рукой, будто охватывая весь их нынешний мир интриг и холодности. — Иногда я ловлю себя на мысли, глядя на него сейчас, что тот мальчик, мечтавший переводить греческих философов, навсегда исчез. Его похоронили в одночасье. Вместе с Изабеллой. Он, знаете ли, винил себя тогда не только за то, что не защитил её. Но и за то, что не смог защитить их общую мечту о другой жизни. Не о войне, а о чём-то простом и светлом.

Он произнёс это с такой искренней, проникновенной грустью, что на секунду Эвелина поверила в его участие. Он касался самого больного, самого запретного — того юного, несломленного Доминика, чей образ она сама смутно угадывала за шрамами. И делал это мастерски, вплетая в разговор мимоходом, как бы невзначай.

— Ох, он, кажется, и вам не показывает семейную галерею в Олдридже? — спросил Себастьян с лёгким, сочувствующим удивлением. — Жаль. Там хранится история. В том числе и её… последний прижизненный портрет. Он никогда не говорил вам, почему после её смерти заказал другой, более парадный? Потому что на том, оригинальном, она улыбается. А он не может видеть её улыбку. Для него это — упрёк.

Это был удар ниже пояса. Себастьян использовал то, что знал лучше всех: боль брата, его незаживающие раны. Он не лгал. Он просто подавал правду с таким соусом, чтобы она жгла и ранила того, кто её услышит. Он хотел посеять в Эвелине сомнение: почему Доминик скрывает от неё эти детали прошлого? Что ещё он скрывает? Не является ли их нынешняя близость такой же иллюзией, за которой он прячет свои настоящие, мрачные тайны?

Но Себастьян не ограничился прошлым. Его следующее нападение было нацелено на её настоящее. Через пару дней в свете, словно из ниоткуда, поползли слухи. Не грубые, не обвиняющие её в распутстве, а куда более ядовитые. Шёпотом передавали, что леди Блэквуд, при всей своей внешней благопристойности, проявляет «странную, почти неженскую» осведомлённость в финансовых делах герцога. Что она часто задерживается в его кабинете допоздна. Что некоторые контракты, выгодные дому Блэквуд, совпадают по времени с её сближением с жёнами определённых чиновников. Намёк был кристально ясен: она не просто жена. Она — инструмент. Агент в юбке, использующий свои женские чары и светский доступ для обогащения мужа. Это било по её репутации, по её гордости, по тому самому ощущению равного партнёрства, которое они с Домиником так выстрадали.