Чтение онлайн

Слухи дошли до Эвелины быстро. Она услышала их обрывки во время визита к модистке, увидела намёк в слишком сладкой улыбке одной знакомой дамы. И почувствовала себя грязной. Не потому что верила в эту ложь, а потому что понимала: это работа Себастьяна. Он пытался опорочить то, что было для неё самым дорогим — её вклад в их общее дело, превратив его в сплетню, в предмет пошлых пересудов.

Вечером, вернувшись домой, она была молчалива. Доминик, сразу уловив её настроение, отложил бумаги.

— Что случилось?

Она рассказала. О разговоре с Себастьяном, о его ядовитых намёках на прошлое, о поползших слухах. Говорила сдержанно, но он видел, как горят её щёки от обиды, как сжаты её кулаки.

— Он хочет нас рассорить, — закончила она. — Он играет на самом больном. На твоей памяти об Изабелле. И на моём… моём месте рядом с тобой. Он хочет, чтобы я усомнилась в тебе, а ты — во мне.

Доминик слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, когда она заговорила о слухах, вспыхнул знакомый холодный огонь. Когда она закончила, он встал и подошёл к камину, долго смотрел на пламя.

— Себастьян, — произнёс он наконец, и в этом одном слове звучало столько усталого презрения и горького знания, что Эвелине стало почти жаль его — этого вечного смутьяна, которого съедала зависть. — Он всегда был мастером отравленных иголок. Он не может напасть в лоб, поэтому бьёт из-за угла, в самое уязвимое место.

Он повернулся к ней.

— Портрет, о котором он говорил… он висит в закрытом крыле. Не потому что я скрываю его от тебя. Я скрываю его от себя. Себастьян прав в одном — я не могу на него смотреть. Но он лжёт, утверждая, будто я храню от тебя какие-то тайны о том времени. Ты знаешь всё, что нужно знать. Всё, что имеет значение для нашей войны и для… нас. Остальное — это моя боль. И я имею право не выставлять её напоказ, даже перед тобой.

Он подошёл к ней, взял её за руки. Его взгляд был твёрдым и прямым.

— А что до этих слухов… — его губы искривились в безрадостной усмешке, — это примитивно. Он хочет задеть твою гордость. Унизить тебя в твоих собственных глазах. Потому что видит, как ты сильна. И боится этой силы. Нашей силы вместе.

Он притянул её к себе, обнял, и в его объятиях не было страсти, а была та самая стальная, непоколебимая поддержка.

— Не позволяй ему этого. Не позволяй его яду проникнуть в тебя. Мы знаем правду. А свет… свет всегда найдёт, о чём пошептаться. Когда мы закончим наше дело, эти сплетни рассыплются в прах вместе с репутацией тех, кто их распускал.

Эвелина прижалась к нему, чувствуя, как обида и горечь отступают, сменяясь твёрдой решимостью. Атака Себастьяна провалилась. Она не посеяла сомнений, а, наоборот, закалила их связь. Они увидели коварство врага, действующего изнутри семьи, и теперь были готовы к этому. Тень брата снова отбросилась на их путь, но на этот раз они стояли плечом к плечу, и тень эта была им не страшна. Она лишь оттеняла свет их союза, делая его ещё более очевидным и прочным.

Их ждало событие сезона — торжественный вечер в Королевской опере в честь открытия новой постановки. Это был не просто светский раут; это был спектакль власти, где каждый присутствующий был одновременно зрителем и актёром на сцене, освещённой тысячами свечей и оценивающими взглядами. Для Доминика и Эвелины это была очередная миссия. Они знали, что здесь будут все: и марионетки вроде Кэлторпа, и те, кто дергал за ниточки. Была вероятность, что в ложе появится и сам кукловод.

Она была одета в тёмно-синее бархатное платье, скромное по крою, но такого глубинного, ночного оттенка, что оно казалось вырезанным из самого неба. Единственным украшением были серьги с сапфирами — его подарок, холодные и ясные, как его взгляд в моменты высшей концентрации. Доминик, в безупречном чёрном фраке, с орденской лентой через плечо, был воплощением аристократической неприступности. Его рука под её локтем была не просто формальностью — это был твёрдый, ориентирующий контакт, их привычный канал связи в бушующем море лиц.

Они занимали свою ложу, когда в зале началось едва уловимое движение, шепоток, прокатившийся по партеру, как лёгкий ветерок перед грозой. В центральную ложу, прямо напротив сцены, вошла группа людей. И среди них был он.

Граф Малькольм Рейс. Не Кэлторп с его расплывшейся жадностью. Не сухой, как мумия, лорд Харгрейв. Это был мужчина лет пятидесяти, но сохранивший военную выправку и опасную, хищную грацию. Его волосы, с проседью у висков, были идеально уложены, лицо — скульптурным и холодным, с пронзительными, бледно-серыми глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он был облачён не в пышные одежды, а в строгий, идеально сидящий мундир полковника гвардии (почётная синекура), и на его груди сверкали звёзды орденов, которые говорили не о тщеславии, а о реальной, десятилетиями ковавшейся власти. Он был тем, кого за глаза называли «серым кардиналом» или «железным графом». Человеком, чьё слово в Тайном совете весило больше, чем тирады дюжины парламентариев.

Доминик, сидевший рядом с Эвелиной, не шелохнулся. Но она почувствовала, как его рука, лежавшая на бархате подлокотника, на долю секунды сжалась в кулак, прежде чем снова обрести расслабленность. Он не повернул головы, но всё его внимание, вся энергия, которую она в нём знала, мгновенно сфокусировалась на той ложе.

— Рейс, — произнёс он тихо, так тихо, что только она могла услышать. Это было не представление. Это было опознание цели.

Первый акт прошёл в напряжённом наблюдении. Эвелина под видом восхищения сценой изучала графа. Он редко смотрел на сцену. Его взгляд, холодный и методичный, скользил по залу, останавливаясь на важных персонах, отмечая союзы и размолвки. И несколько раз этот взгляд, острый как шило, задерживался на их ложе. На Доминике. И на ней. В его взгляде не было любопытства. Был анализ. Оценка угрозы.

В антракте, когда все хлынули в фойе, неизбежное произошло. Толпа, словно подчиняясь невидимому течению, раздвинулась, и они оказались лицом к лицу. Вернее, Доминик и Эвелина оказались на пути графа Рейса, который шел в сопровождении маленькой свиты, состоящей из подобострастных Кэлторпа и ещё нескольких знакомых по досье лиц.

— Герцог Блэквуд, — произнёс граф. Его голос был удивительно мягким, бархатистым, но в этой мягкости чувствовалась стальная пружина. — Как давно мы не пересекались. Вы, кажется, избегаете заседаний Совета.

— Граф Рейс, — кивнул Доминик с безупречной, ледяной вежливостью. — Мои интересы лежат в сфере управления собственностью. Политический театр оставляю более амбициозным персонам.

Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула губы Рейса.

— Скромность? От вас, герцог, я такого не ожидал. Ваши… финансовые операции говорят о весьма деятельной натуре. — Он сделал микроскопическую паузу, давая ядовитому намёку повиснуть в воздухе. Затем его бледно-серые глаза медленно, с невероятным, унизительным любопытством перешли на Эвелину. — И, конечно же, нельзя не заметить, как преобразилось ваше окружение. Леди Блэквуд, — он склонил голову, и этот поклон был настолько безупречным и настолько лишённым искреннего уважения, что по спине Эвелины пробежали мурашки. — Восхитительны. Я слышал, вы вносите столько… свежести в наше устоявшееся общество.

— Вы слишком добры, граф, — ответила Эвелина, заставив свои губы растянуться в светскую, беззубую улыбку. Она опустила ресницы, изображая смущение, но её ум работал с бешеной скоростью. Его взгляд был не мужским восхищением. Он был взглядом таксидермиста, оценивающего редкий экземпляр перед тем, как застрелить и поместить под стекло.

— О, доброта — роскошь, которую я редко могу себе позволить, — парировал Рейс, и в его голосе зазвучала лёгкая, игривая опасность. — В нашем мире ценится скорее… проницательность. Умение видеть суть вещей под красивой оболочкой. — Его взгляд скользнул с её лица на руку Доминика, всё ещё лежавшую у неё под локтем, и обратно. — Ваш брак, например, многие сочли стремительным. Но я вижу в нём черты тонкого расчёта. Или глубокого чувства? Как сложно бывает отличить одно от другого.