Чтение онлайн

Сейчас вся команда стояла в одном из таких коридоров, и Марго проводила инспекцию первой полностью готовой «рабочей ячейки». Это была крошечная комната без окон, два на два метра. Внутри — только серый стол, вмонтированный в стену, и серый стул, прикрученный к полу.

— Идеально, — сказала Марго с удовлетворением. — Ничего лишнего. Никаких отвлекающих факторов. Полное погружение в рабочий процесс.

— Это похоже на карцер, — фыркнула Лилит. — Здесь не хватает только параши в углу. Где элемент страдания? Где, я вас спрашиваю, изюминка?

— Элемент страдания — это не обстановка, а сам процесс, — пояснила Марго, чувствуя себя профессором, объясняющим первокурсникам основы предмета. — Это «железо». А теперь мы будем устанавливать «софт».

Она указала на гладкую поверхность стола. По ее команде из столешницы бесшумно выдвинулась тонкая панель из темного кристалла — монитор.

— Каждая душа, попадающая сюда, получает индивидуальное задание, — начала Марго свой доклад. Ее голос звучал так, будто она презентовала проект инвесторам. — Задание по определению бессмысленное, бесконечное и невыполнимое. Например, «Пересчитать все песчинки в пустыне Гоби по архивным фотоснимкам» или «Написать симфонию, используя только ноту "до" первой октавы». Для самых заблудших — «Отсортировать спам в электронной почте Люцифера за последние десять тысяч лет».

На панели загорелось изображение: миллиарды пикселей, изображающих серый песок. Рядом — счетчик, показывающий число «1».

— Пользовательский интерфейс максимально недружелюбен, — продолжила Марго. — Никаких подсказок, никакого обучения. Прогресс не сохраняется. При любой ошибке — а система настроена так, чтобы ошибки были неизбежны — счетчик обнуляется. Грешник вынужден начинать сначала. Снова и снова. Вечность.

Асмодей, стоявший за ее спиной, издал тихий звук, полный восхищения.

— Бюрократический ад… Это даже более жестоко, чем кипящая смола.

— Но это еще не все, — Марго позволила себе торжествующую улыбку. — Самое главное — система уведомлений. Периодически в углу экрана будут всплывать окна. «Ваш друг детства только что достиг просветления». «Ваша бывшая любовь счастливо живет на Райских Островах со своей второй половинкой». «Ваш школьный враг стал мультимиллиардером и филантропом». Но на эти окна нельзя нажать, их нельзя закрыть. Они просто висят там, напоминая о другой, упущенной жизни, и медленно исчезают, уступая место бесконечному, бессмысленному заданию.

Даже Лилит была впечатлена.

— Это… чудовищно безвкусно и омерзительно эффективно, — признала она. — Это идеальное сочетание скуки, фрустрации и зависти.

Именно в этот момент триумфа это и случилось.

Сначала Марго почувствовала легкую усталость. Пропал азарт, исчезло желание спорить и доказывать. Ей вдруг стало совершенно все равно, какого цвета будут коридоры и насколько недружелюбным будет интерфейс. Хотелось просто сесть на пол и ничего не делать.

Она огляделась. Эффект был всеобщим. Лилит перестала язвить и с отсутствующим видом рассматривала свои ногти. Черти-строители, до этого с яростным энтузиазмом таскавшие плиты обсидиана, побросали свой груз и расселись прямо на земле, тупо глядя в пространство. Даже Асмодей, могущественный владыка искушений, прислонился к стене, и в его глазах появилась вселенская скука.

— Что… происходит? — еле ворочая языком, спросила Марго.

— Апатия, — выдохнул Асмодей. — Сильная магическая эманация, целенаправленная. Он все-таки решился.

Марго не нужно было спрашивать, кто «он». На соседнем участке, в своем уютном гниющем болоте, барон Бельфегор сидел на своем троне и лениво ухмылялся. Он не стал устраивать диверсию, взрывать или ломать. Он нанес удар своим главным оружием — абсолютным, всепоглощающим унынием. Он наслал на их стройку волну чистой, концентрированной лени.

— Нужно… что-то делать, — пробормотала Марго, но у нее не было сил даже поднять руку. Ее мозг, еще минуту назад генерировавший идеи изощренных психологических пыток, теперь был занят одной мыслью: «А может, ну его все? Прилечь бы…»

Нафанаил, который до этого парил под потолком, медленно опустился на пол. Его световое перо погасло.

— Фиксирую… резкое падение… производительности труда… до нуля, — прошептал он и замолчал, уронив голову на грудь.

Казалось, все было кончено. Титанический труд, гениальные идеи, споры до хрипоты — все это тонуло в липком, безвольном болоте чужой магии. Проект был парализован.

И тут раздался скрипучий, недовольный голос.

— Ишь, расселись, паразиты! Сиеста у них, что ли?

Единственным существом, на которое, казалось, не подействовала волна апатии, была баба Нина. Она стояла, подбоченившись, и с неодобрением оглядывала сцену массового безделья. Ее земная, пропитанная запахами укропа и нафталина аура была непробиваема для инфернальной хандры.

— А ну, встали! — прикрикнула она, но никто даже не пошевелился.

Она подошла к ближайшему черту, который сидел, обняв колени, и безучастно смотрел на недостроенную стену.

— Ты! Рогатый! Чего сидишь? У тебя вон тот камень криво лежит! На три миллиметра! Это что за халтура? Ты думаешь, я не вижу? У меня глаз-алмаз! Я кривизну забора за километр вижу!

Черт лениво моргнул.

Баба Нина не унималась. Она ткнула его пальцем в бок.

— И раствор у тебя жидкий! Как кисель! Разворовали цемент, поди? Знаю я вас, строителей! Все на сторону тащите! А потом дома рушатся! Ты хочешь, чтобы этот ваш ад развалился? А? Я на тебя жалобу напишу! Главному вашему!

Черт недовольно зарычал. Не яростно, как обычно, а раздраженно. Как человек, которого будят в шесть утра в выходной.

Бабка переключилась на другого.

— А ты, хвостатый! Пылищу развел! Кто так работает? Сначала смочить надо было! А теперь дыши тут вашими миазмами! У меня от вашей пыли рассада на подоконнике чахнет!

Она прошлась по всему замершему коллективу, как ураган. Она придиралась ко всему: к цвету обсидиана («слишком мрачный, депрессивный, надо было в цветочек»), к качеству бетона («пористый, на морозе треснет»), к рогам демонов («нечищеные, в перхоти»). Ее голос, пронзительный и неумолимый, сверлил мозг. Она не использовала магию. Она использовала нечто гораздо более древнее и мощное — силу бытового, мелочного, невыносимого занудства.