Чтение онлайн

Эта необъяснимая лживость в мелочах сочеталась в ней с полной правдивостью во всем, что касалось вещей серьезных. Никита не встречал женщины, которая была бы с ним откровеннее, чем Вероника.

Только одного честного ответа он не смог от нее добиться: почему она сделала то, что сделала.

Он сломал «выкуренную» сигарету пополам и кинул в урну.

Дверь ему открыла пышная усатая женщина в спортивном костюме.

– Лейла? – спросил Никита, доставая удостоверение.

Женщина неторопливо отвела вбок голову, словно демонстрируя зрителям элемент из домашней разминки, и раскатисто позвала:

– Лейла! А ну иди сюда, корова!

«Ой-ой», – успел мысленно сказать Маевский, и из-за угла вынесло Лейлу. Сто килограммов алых роз на черном бархате калейдоскопом закружились у него в глазах.

– Шалава, – певуче сказала Лейла женщине. – Рванина, сволота! Езжай к себе, что ты в чужом доме отираешься?

– Тебе надо, ты и езжай!

– Мне не надо! Я здесь хозяйка!

– Ты не хозяйка, ты гадина!

Маевский, которого окатывало волнами сочных голосов и таких же запахов, исходивших от этих потных богинь, понял, что пора вмешаться.

– Лейла Зарифуллина! – рявкнул он, словно выкрикивая имя новобранца на плацу. – Мне надо с вами поговорить!

– Это к тебе, корова! – сообщила усатая и удалилась.

– Чего тебе? – небрежно спросила Лейла.

– Я вам звонил, – сказал Маевский.

– А-а-а… Насчет Бориса.

Она развернулась и поплыла в глубину широкого коридора, не произнося больше ни слова. Никита, помедлив, последовал за ней.

Квартира Игнатова ошеломляла. Здесь были колонны, иконы, люстры, ковры, кровати под балдахинами, плазменные экраны на фотообоях и малахитовые вазы в человеческий рост. Никиту провели через комнату, в центре которой стояла золоченая ванна на львиных лапах. Маевский не удивился бы, если бы в этот момент в ней кто-нибудь мылся.

Напротив ванны на стене висел огромный портрет Игнатова в траурной рамке. Вообще фотографии его были повсюду. На одной из них Игнатов был изображен почти обнаженным, только чресла он прикрывал магическим шаром. Уголок портрета был затянут траурным черным крепом.

Все эти комнаты, как будто задуманные для иллюстрации слова «китч», кишмя кишели женщинами. Женщины ругались, курили, валялись на диванах, красили ногти, болтали по телефону… Казалось, он попал в общежитие или гарем.

Лейла, которая вела его за собой, вдруг начала комментировать:

– Это Алла… Шлюха известная, – говорила она, не понижая голоса. – Трех сестер привезла, все старые, жирные, никому не нужны, а она их замуж выдать хочет… Это Мария, она мне помогает по хозяйству. Это Катя, дочка Марии. Катюша, сбегай за сижками, зая… Это Светлана, у нее регистрации нет, арестуйте ее, она здесь эскортом занимается…

«Господи, как Прохора-то не хватает», – с тоской подумал Никита.

Он, кажется, начал понимать, в чем тут дело. Борис Игнатов был невероятно любвеобилен. У него была официальная жена, а до этой официальной – три других; любовницы; претендентки в любовницы, а также ученицы; последние отрицали, что им есть дело до телесной ипостаси Игнатова. «Борис – проводник великого дара». В личных делах проводника всё было настолько запутанно, что в его квартире еще при нем одновременно жили бывшая жена, нынешняя и несколько любовниц, перешедших в статус учениц и наоборот. После убийства Игнатова выяснилось, что тот оставил завещание, в котором щедро выделил каждой любимой женщине долю в недвижимом имуществе.

Получилось то ли восемь, то ли девять долей.

«А чего, – думал Маевский, – нарежут эту хату кусками, как торт… Младшая любовница будет спать за колонной. Места с ограниченной видимостью, они дешевле. Старшей жене достанется комната с санузлом…» Золотая ванна смутно тревожила его воображение.

Его привели на кухню, и он подумал, что все важные разговоры во все времена ведутся рядом с холодильником. На плите что-то кипело в трех кастрюлях, плавал жирными облаками дым, и из этого дыма то появлялись, то исчезали женщины – с закатанными рукавами, голыми ногами, босые… Маевский ощутил себя в женской бане.

– Поспокойнее места не найдется? – сухо обратился он к Лейле, которая закурила на диванчике.

– Здесь самое спокойное. Там девки подраться могут, – невозмутимо отозвалась та.

Одна из женщин, молодая, красивая, с пухлыми красными губами, остановилась напротив него. Никита смутился от ее взгляда.

– А кого это к нам такого хорошенького занесло? – со смешком спросила женщина.

– Это следователь, – сказала Лейла. – Сдрисни отсюда, жаба.

Меньше всего эта распутная русалка походила на жабу.

– Господин следователь, а у вас наручники с собой есть? – с придыханием спросила красавица.

Вокруг издевательски засмеялись. Женщины, оставив свои дела, подтянулись к провокаторше.

– Это сейчас в следователи таких красавчиков берут? – спросила одна, постарше. – А к нам какой-то хорек приходил…

– К этому я бы сама пришла, куда бы ни позвали, – не унималась первая.

– Ну, я вас пока никуда не зову, – сказал Никита, стараясь сообразить, как вел бы себя настоящий следователь. – Извините, мне нужно поговорить с Лейлой Фархадовной.

– А зря не зовете. Может, я преступница. Может, меня надо наказать!

Маевский отлично понимал, что над ним издеваются, но взгляд этот, с горячим блеском, не мог не волновать.

Он решил, что пора перехватывать инициативу.

– Кем вам приходился Борис Игнатов?

Если Никита надеялся поставить ее на место, он просчитался.

– Трахались мы с ним, – ответила русалка с притворной печалью в голосе и тяжело вздохнула. – Ох, как мы с ним трахались… Неужели ни с кем у меня больше такого пожара не случится…

И вдруг Маевский обозлился. Он забыл, что ему нельзя выходить из роли следователя. В нем всколыхнулось возмущение человека, которого отвлекают от серьезных дел каким-то бесстыдством.

– А ну прекратите этот балаган, – неприязненно сказал он. – Хоть какое-то уважение к смерти у вас должно быть, нет? Сорока дней не прошло, а вы здесь цирк на костях устраиваете. Освободите помещение.

Откуда выскочила эта формулировка про освобожденное помещение, он и сам не знал. Но женщины сразу поскучнели и, толкаясь, двинулись к выходу.