Чтение онлайн

Гораздо сильнее его печалило то, что он не сможет помочь Аниаллу. В пророческие способности Агира он не верил. И в том, что в жилах Кора нет ни капли эльфьей крови, тоже не сомневался: во-первых, на всех рабынь, прислуживающих во дворце, накладывают заклятье, не позволяющее им зачинать от алаев, во-вторых, такого богохульства, как провозгласить правителем Руала отпрыска раба, жрецы никогда бы не допустили (да и, судя по нраву Агира, он сам задушил бы ребёнка в колыбели, чтобы избежать позора), а в-третьих, дядя Кор был воплощением того, что называют породой. Анар догадывался, откуда могли взять начало такие слухи. Их вполне могла распускать его мать, чтобы скрыть истинную причину уничтожения текстов о Барьере.

Но зачем же, во имя Аласаис, их вообще было уничтожать?!

– …Я побывал, где только можно, но Амиалис подчистила абсолютно все тексты. Ничего не пропустила, – Анар раздражённо шлёпнул себя по колену, выбив из толстой ткани облачко пыли.

– М-да… Не нравится мне всё это, – пробормотала Аниаллу, каждой шерстинкой излучая, насколько вся эта головоломка ей на самом деле нравится. – Ну что ж, тогда Гробницы – последняя наша надежда.

– Гробницы? – поморщившись, переспросил Анар. – Вряд ли это хорошая идея.

– Почему? Ведь, если мне не изменяет память, твой дед провёл в собственной гробнице больше недели, прежде чем призвал Амиалис. И ещё: эти подземелья стали запретными сразу же после его смерти, и в это же самое время Амиалис уничтожила все сведения о Барьере. Мне кажется, эти две вещи были сделаны с одной и той же целью.

– Думаешь, он написал что-то на своей Стене Жизни [20] ? Нечто, что мать хотела скрыть?

– Думаю, да. Или Амиалис дала народу иное объяснение?

– Нет, – после некоторого раздумья ответил Анар. – Она ничего об этом не говорила – заявила, что такова последняя воля Агира Освободителя, – он посмотрел на Аниаллу с восхищением. – Что ж, быть может, ты и права.

– Даже если это и не так, – пожала плечами сианай, – что мы теряем? Не съедят же нас в этом подземелье?!

– Съесть не должны, но вряд ли это будет приятной прогулкой – дорога туда неблизкая, на всём пути расставлены ловушки, да и кара Аласаис обрушится на всякого, кто осмелится вторгнуться в Гробницы, – тут Аниаллу состроила такую издевательскую гримаску, что Анар разом вспомнил, с кем говорит. – Но ты же знаешь, какой я гнусный богохульник, так что я с удовольствием прогуляюсь туда с тобой, проведаю родственников. Только… – вдруг спохватился он. – Всё решилось так быстро, а у меня есть одно незаконченное дело на поверхности.

– Надеюсь, ты не собираешься убить кого-нибудь особенно праведного? – мигом напряглась Алу; весь этот день, пока Анар дышал пылью руалских архивов, её не покидало чувство какой-то смутной тревоги. Ей ужасно не хотелось отпускать его.

– Нет. Это куда более… гуманное дело, – успокаивающе улыбнулся ей Анар, донельзя довольный тем, что Аниаллу так волнуется за него. – Я хочу забрать с собой Када. Ты сможешь отправить его в этот… «Разорванный ошейник»?

– Да, конечно.

– Вот и отлично. Пусть разберётся, хочет он быть рабом или нет. Да и вещи нужно собрать. Я буду здесь меньше чем через час. Если меня не поймают, – подмигнул он.

– Тогда – удачи. Не кажется мне, что идти туда – хорошая мысль… – махнула рукой Алу, но Анар уже не слышал её, в его голове было восхитительно пусто: ветер свободы вымел из неё все мысли.

Зрительный зал погрузился во тьму. Ирсон Тримм поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее. С высоты его «режиссёрской ложи» овал сцены казался старинным серебряным блюдом, застланным по центру салфеткой из тёмно-серого элиданского кружева. Строгий, лаконичный узор, сплетённый из дуг и тонких, похожих на лезвия, стрелок, навевал мысли о паутине в углах древних склепов. Декорации отменно создавали настроение. Они изображали часть Серебряной площади города Бриаэллара. Слева, изваянная из дымчатого стекла и тусклого металла, холодно поблескивала статуя Веиндора Милосердного в облике призрачного дракона. Справа уходили во тьму кулис ступени его же храма, по традиции сложенные из могильных плит. На них уже расположились актрисы: Талия Мурр ан Камиан – рыжая звезда чердаков и подвалов (проездом из Бездны) – в роли Воинствующей Справедливости и скромная дебютантка по имени Твана Анот, представляющая очередную жертву жестокосердия слуг Милосердного (на элиданской границе у неё конфисковали брошь с душой любимой маменьки). Вокруг них, как мышки-вафи, подбирающие крошки после поминальной трапезы, сновали зрители. Некоторые заговаривали с Талией, но она только отмахивалась. Ей было не до того – спектакль вот-вот должен был начаться.

– А вот и наша прима-балерина, – завидев Инона, буркнул Ирсон.

Этот жрец выводил его из себя. Поначалу Инмелион вёл себя на удивление прилично – видимо, маневр с перекраиванием тела налара произвёл на него должный эффект. Он был суховато вежлив, очень внимателен и даже не заикался о том, что намерен украсть у Талии и Ирсона их приключение. Казалось, что он раскаивается в своей ксенофобской вспышке и хочет загладить вину. Но потом… потом мудрый, благовоспитанный, добродетельный и отважный жрец Милосердного наглядно продемонстрировал, что помимо достоинств, присущих его расе, он обладает и всем букетом её недостатков.

Идея спровоцировать веиндороненавистников нравилась Инону только до тех пор, пока он не понял, что одна из ролей в представлении отведена ему самому. Жрец поджал губы и заявил, что не намерен ломать комедию.

– Почему же комедию? – пытаясь перевести всё в шутку, спросил Ирсон. – Мы же, вроде, трагедию решили ставить?

Но жрец остался непрошибаемо серьёзен. Со спокойствием матёрого воспитателя детсада он принялся втолковывать танаю, что существа разных рас имеют разные представления о достойном и недостойном поведении и долг наш, как добрых наэйрианцев, уважать чужие ценности и не пытаться склонить ближнего к тому, что он считает неподходящим для себя любимого.

В самой этой проповеди не было ничего крамольного. Ирсон был готов и «уважать», и «не пытаться», только вот… только вот готов ли был сам Инон? Как и любой танай, Ирсон обладал абсолютным слухом на чужие эмоции. И в голосе жреца ему всё отчётливее слышались презрение, высокомерие, нетерпимость. Особенно когда, приведя самого себя в качестве образца толерантности, Инон принялся в красках описывать «скверные манеры госпожи ан Камиан», которые он безмолвно сносит вот уже который год. «Однако всему есть предел. Одно дело – сходить в цирк, и совсем другое – самому рядиться в клоунский наряд. Это, простите, уже слишком!» – «пошутил» жрец.

Ирсон скрипнул зубами, но на лице Талии не дрогнул и мускул.

– Зачем же так грубить господину Тримму? – пропела она, безропотно проглотив свою половину оскорбления.

– Увы, Талия, я не знаю, как иначе донести до нашего друга, что на мой элиданский вкус его предложение отдаёт…

– Оно отдаёт горечью, которую чувствует каждое ст о ящее существо, когда, во имя высшей цели, ему приходится смирить свою гордость, – тихо и серьёзно сказала Талия.

Разговаривая со жрецом, нахальная ан Камианка становилась предельно корректной и пронзительно кроткой. Она терпеливо сносила упрёки, всеми силами пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло. Эта самоотверженная преданность делу трогала Ирсона до глубины души. Реакция же милосердника была прямо противоположной. Чем скромнее вела себя Талия, тем больше распалялся жрец. Он словно жаждал вывести её на чистую воду, продемонстрировать, что она отнюдь не такова, каковой хочет казаться. На языке у Ирсона вертелось столько ядовитых слов, что, вынужденный прикусить его, он почувствовал себя отравленным.

Однако самоуничижительная тактика Талии снова принесла плоды. Жрец покорился судьбе и, так сказать, разрисовав лицо и приделав к туфлям помпоны, вышел на арену.

Сейчас они с Талией показательно собачились, буравя друг друга взглядами под статуей Веиндора, на глазах у целой толпы бриаэлларцев. А Ирсон, сидя в гостях у ан Камианки и наблюдая за всем этим через зачарованную крышку стола, немного завидовал, что Талии представилась возможность выпустить пар таким безопасным способом.

– Ин, я тебя не узнаю просто! – прокричала Талия (постановка приближалась к своей кульминации). – Сказал «м», говори и «яу». Милосердники должны прекратить издеваться над ни в чём не повинными существами! Сколько можно сидеть смирненько и только обсасывать, обсасывать и обсасывать всё это?! Надо сделать и посмотреть, что будет. Дадут нам по мозгам – значит, дадут, тогда я хвост подожму, а ты… что-нибудь ещё подожмёшь! Ух-х! Я уже готова поехать в Скалы и проорать самому Веиндору в уши: пора кое-что менять!