Чтение онлайн

– И чем же тебя так расстроила эта миска? – приняв двуногий облик, полюбопытствовал Анар.

– В ней жук, господин. А я не смею достать его. Мои пальцы осквернят молоко, и ложка, побывав в моих руках, тоже осквернит его. И никому не дозволено выливать молоко… – от волнения у раба начался нервный тик. Анар мог бы поклясться, что сейчас он мысленно стенает, как же это мудромордые создатели Кодекса забыли прописать, какое из двух зол он должен выбрать в данном случае.

– Пренеприятная дилемма. Но ты же как-то наполняешь эти миски, верно?

– Да, господин. Я удостоился чести прислуживать четвероногим котам этого храма.

– А как именно ты наполняешь эти миски?

– Я с молитвой беру священный кувшин, – раб указал на ряд сосудов с широким горлом, выстроившихся под навесом вдоль стены храма; одни были полны молока, другие уже пусты. – В благоговении склоняюсь над миской, наполняю её…

– То есть то, что ты держал в руках кувшин, не делает его осквернённым? – многозначительно спросил Анар. – Молоко в нём не теряет своей чистоты?

– Нет, господин. Кувшины освящают особым образом, – с готовностью ответил раб.

– Теперь подумай, как ты мог бы использовать это, чтобы справиться с жуком.

– Господин? – жалобно переспросил раб.

– Думай! – велел Анар. С тем же успехом он мог бы приказать табуретке взлететь…

Жертва импровизированного экзамена покорно склонила голову. Не прошло и пары минут, как руки раба затряслись, а кадык заходил вверх-вниз. Анар решил смилостивиться.

– А что, если ты возьмёшь пустой кувшин и зачерпнёшь им жука?

Раб подумал с минуту, потом лицо его осветилось подлинным счастьем.

– Поистине, сама Аласаис вложила в твою голову эту мудрость, господин мой! – закудахтал он, восторженно кланяясь своему благодетелю.

Анар скрипнул зубами. Отпущенный его кивком раб бросился за кувшином.

«Безнадёжны», – в какой уже раз за триста лет своих руалских мытарств пробормотал Анар.

Неспособность рабов (да что там – и многих алаев) думать самостоятельно – даже под страхом наказания! – пугала его. Безусловно, среди рабов были тугодумы и откровенные глупцы. Но к таковым можно было отнести меньше четверти неалаев. А остальные?

Долгое время Анара преследовала мысль, что здесь кроется какая-то гнусная тайна, что все эти господа «творцы-Кодекса-знали-как-лучше» намеренно искалечены, превращены в удобные инструменты, послушные руке власть имущих. Он повсюду искал следы заговора жрецов, наблюдал за жизнью рабов – с самого их рождения и до смерти, и нигде не находил ничего подозрительного.

Никто не воздействовал на их разум – ни магически, ни используя преображающую силу духа Кошки. Никто не прикасался к их мозгу. Воспитание маленьких рабов тоже трудно было назвать жёстким. Родителям почти не приходилось наказывать их. Малыши с радостью выполняли свои нехитрые обязанности, как губки впитывали правила жизни в Руале – с готовностью… и даже с какой-то странной жадностью. Словно спешили заполнить пугавшую их пустоту в собственных головках. Другого способа сделать это, кроме как спросив у старших, они не знали. Или, вернее, не хотели знать.

Постигать что-то самостоятельно, в чём-то разбираться, а уж тем более что-то придумывать – казалось им делом неприятным, ненужным, даже противоестественным. Когда Анар предлагал им включить фантазию, дети плакали, взрослые впадали в ступор. Вид у них был, как у кошек, которым приказали прыгнуть в холодный бассейн. Даже хуже. Как у кошек, не умеющих плавать… И это притом, что Анар поощрял в своих слугах инициативу и вовсе не наказывал их за промахи!

Однажды он предпринял попытку обучить детей рабов математике. Попытку до определённой степени удачную – его подопечные быстро схватывали способы решения задач и накрепко их запоминали. Однако… однако, если поставленную задачу нельзя было решить по шаблону, они неминуемо терялись и бежали к Анару за советом.

Точно так же дело обстояло и с художественным творчеством. Дети обожали срисовывать, раскрашивать, но не могли придумать собственный узор. Анар знал только два исключения из этого правила – раба одной из своих прежних пассий, сочинявшего простенькие мелодии, которые потом насвистывала половина руалских слуг; и собственного раба Када, вырезавшего портреты своих подружек на осколках камней. Странно, что в остальном и один, и другой ничуть не отличались от своих собратьев, даже более того – были ревнителями строгого соблюдения правил и испытывали к Кодексу прямо-таки фетишистскую страсть.

Но Анар не сдавался. Был случай, когда он предложил одной из служанок – женщине средних лет, смышлёной и живой – придумать, какой бы она хотела видеть свою свадьбу… Рабыня бухнулась на колени и залилась слезами, вопрошая, чем же она так прогневила его, раз он не считает её достойной традиционной церемонии. А когда он объяснил, что его предложение – награда, а не наказание, взмолилась не взваливать на её плечи эту непомерную ношу… Ношу… слишком много неопределённости, слишком много… свободы.

Увы, её счастье было в другом. Анар годами ломал голову, как может неглупое существо получать массу удовольствия от самой тупой, нудной работы, где нет ни пяди места для самовыражения?! Разложив на хозяйской тарелке еду в точном соответствии с каноном, не прибавив от себя ни единого листика укропа, она испытывала не меньшее удовлетворение, чем он сам, успешно опробовав свежепридуманное заклинание.

Неужели разгадка крылась в том, что у неё и вправду не было никакого «само», чтобы его выражать? Но как такое может быть?..

Вдруг небо над Руалом озарила серия синих вспышек. Всё ярче, ярче и ярче. Анару не нужно было объяснять смысл этой иллюминации – душа кого-то из высших аристократов отлетела в Бриаэллар. Так и есть – тонкую кисею облаков прочертила вертикальная стежка кошачьих следов – чёрных, окружённых сапфирно-синим ореолом.

– Зараза! – прошипел Анар, отступая в треугольную тень куста.

Если кто-нибудь из родни заметит его, он будет обязан тащиться в храм Вознесения. И неизвестно, сколько там проторчит.

Прокравшись вдоль стены беседки, Анар бросился бежать. Он нёсся по изнанке Руала, петлял старинными переулками, кривыми, как логика бюрократа, и узкими, как кругозор религиозного фанатика. Наконец впереди показался его собственный дом. Как и все дворцы руалских аристократов, его укутывали десятки магических щитов, точь-в-точь как капустные листья кочерыжку. Беспрепятственно миновав их, алай вбежал на задний двор и нырнул в крошечную часовню Аласаис, предназначенную для удовлетворения духовных нужд слуг. Тут никто не осмелится его побеспокоить – личное общение с богиней не менее важно, чем оплакивание усопших родственников.